expellearmus002 | Вместо подробной концепции

...нуменорской жизни, которая непременно будет написана (специально под ролевую игру), я решила пока рассказать об этом с помощью самопальной прозы. Этому тексту более 7 лет, и он не закончен. Сейчас я думаю, что для игры это хорошо: не надо раcкрывать все тайны заранее).

Это авторское видение пространства, и о расхождениях с каноном я знаю. Прошу случайных читателей не нервничать и смотреть на этот текст скорее как на предыгровой загруз, чем как на самостоятельное произведение.

На возможный вопрос: почему тут, а не в тематическом сообществе, отвечу: потому что у этого журнала более полутора тысяч читателей, и месседж точно дойдет по адресу.

Девять шагов к падению

Предисловие.

«Девять шагов к падению» - это повесть о падении Нуменора. Тема эта, как и любое грехопадение в мифологии или литературе, неохватна – если только автор задастся целью быть честным, и действительно рискнет эту тему раскрыть. Можно сказать много ни к чему не обязывающих слов о падении государства или о гордыне диктаторов, потому что каждый из нас имеет в памяти прото-текст, и потому что каждый представляет, что об этом сказано в Библии. Но правильные слова подчас оказываются мертвыми – сотни уст до вас выпили их жизнь и смысл, оставив лишь полые оболочки.

Заниматься темой грехопадения можно лишь в зрелом возрасте – потому что тогда жизненный опыт начинает побеждать страх. Писать о грехопадении страшно. Оно неверное движение, и вместо правды – пусть даже литературной – можно получить банальное моралите. Литература сопротивляется нравоучениям всей своей плотью, можно сказать, что взяв на себя дидактическую функцию, литература сама совершила грехопадение. Все знают, что грешить очень дурно, но тратить на доказательство этого тезиса поэтические средства – значит, наносить литературе ущерб.

Писать о грехопадении страшно, потому что оно живет в нашей крови. Толкиен был прав, считая, что все люди вышли из падшего Нуменора, как из погибшей Атлантиды или из потерянного Эдема. Причины утраты благодати давно найдены и оглашены. Массовое падение неинтересно, его рассмотрением занимается политэкономия или теология – в зависимости от вкуса вопросившего. На фоне массового падения интересен только одинокий праведник. Только у него есть будущее. Пройдет ли канатоходец по веревке, или рухнет вниз – это вопрос частный. И именно потому – это вопрос художественного текста.

«Девять шагов к падению» - это не пересказ толкиеновкого «Акаллабет». Строго говоря, пересказывать у Толкиена нечего, потому что ничего нет. Удивительный эффект – кажется, что о Нуменоре профессор написал столько же, сколько об эльфах. Нуменор не раз упоминается в письмах, есть его карты и обрывки языка, но «Акаллабет» - единственный доступный массовому читателю текст – удручающе схематичен. Другое дело, что он очень глубок – есть книги, что растут вширь, и книги, что растут вглубь. Из-за этой глубины он кажется огромным. Видимо, так и есть. Но как бы то ни было, пересказывать там нечего.

Для того, чтобы писать о Нуменоре, надо его создать. Воображение отказывает в той пустыне, что ширится на месте предполагаемых фактов. Три города и имена королей, не похожие ни на что. Архетипическая схема столицы – каменный колодец (или опоясанная стенами гора) с королевской цитаделью, где растет белое древо. Так устроен Гондолин, так устроен Гондор, так устроен Тирион-на-Туне, так утроены все нынешние человеческие города, так устроен Эдем, где росли два древа – Жизни и Познания Добра и Зла. У Толкиена одно из двух этих деревьев умерло. Никто не знает, какое именно.

Есть огромная разница между мифом и пересказанным мифом. Жанр «предания» гораздо экономичнее «повести». Первое оперирует общими законами построения фабулы, вторая требует знания вещественного мира, первое работает со словом, во второй слово должно стать мясом. Миф – это карта, нанесенная на глобус: она дает общее представление обо всем, но более прочего – о форме и контурах суши. Сюжетная повесть локальна, на ней помещен участок поля и леса, но это карта для военных: каждый куст и окоп должен не только быть на своем месте, но и предъявить свои характеристики – породу куста и породу почвы. Глобус никогда не ответит на эти вопросы. Их можно только вырвать у следопыта. Неряшливый картограф очень рискует. Потому что если на карте произвольно указана сирень – а на деле там орешник – скорее всего группа высадилась не у той деревни. Наиболее же вероятно, что данная карта – форменная диверсия. Тогда картограф будет избит, если читатель выживет. Авторы создают плацдарм для своих повестей как карту грядущих сражений (каковые там и случаются по всем законам динамики, ко всеобщему удовольствию).

Миф создается, повесть выписывается. Миф всегда первичен по отношению к прочим литературным жанрам. Он придает структуру нашей памяти, в которой заключен весь человеческий опыт. Роман или повесть обобщает только личный человеческий опыт автора, и структурирует только частную память читателя. Поэтому на основе одного мифа можно написать и впоследствии прочитать бесконечное количество личных текстов.

Основная проблема написания текста по Нуменору – это проблема орешника. Мы видим остров в виде пентаграммы, где есть горы, реки, бухты и леса. Мы знаем, что на этом острове правят короли, и что после смерти их бальзамируют. К несчастью, это все.

Положа руку на сердце, следует сказать – никто из читателей «Акаллабет» не знает достоверно, какой в позднем Нуменоре был государственный строй – теократия, диктатура, олигархия, феодализм, рабовладение или все это вместе под вывеской демократии. Мы не знаем, какие профессии существовали в этом обществе, кроме капитанов дальнего плавания и стражей королевской цитадели. Где эти профессии получали и в каком возрасте – в школах на манер Спарты или на дому на манер средневековой Европы. Как обучали детей гуманитарным дисциплинам и кто это делал – родители, государство, специальные наставники, взятые в дом? Было ли это общество классовым, кто пахал землю и кто ее никогда не пахал. Что на ней росло и как это называлось. Чем занимались женщины и как они служили королю (исключая рождение ему солдат)? Как была устроена армия, как назывался нуменорский тип судна, какова его оснастка, были ли эти суда только парусными, или еще и гребными, и кто на них греб (маячит вопрос о рабах и каторжниках, а также лицах низших рас)? Какова была в Нуменоре бытовая архитектура? Стеклили ли окна? Кто и как осуществлял цензуру? Были ли переведены на адунаик все квэнийские имена королей в хрониках правителей, и если да – почему у Толкиена они переведены через два на третий? А если нет – как могли нуменорцы допустить такую оплошность?

... Вопросы множат сами себя, и приемлемого ответа на них нет. Можно, разумеется, идти простым путем аналогий, перенося на вымышленный мир исторические реалии прошлого – например, древнеримские или древнеперсидские (исходя из варварского звучания дунаданского языка). Возможно, в силу своей доступности этот путь кажется мне самым худшим. Нуменор, показанный в нижеследующем тексте, не похож на Древний Рим или Месопотамию, или Ассирию, вернее, он похож на всех них вместе в той или иной мере. Более же всего он похож на сегодняшний мир за окном. Потому что вымышленные приключения и вымышленные проблемы вымышленного мира, даже похожего на некую древность, никак не структурируют мой частный авторский опыт.

Мое личное прочтение Нуменора скорее всего не совпадет со взглядом читателя N или читательницы S. Для меня поздний Нуменор – это интеллектуальный заповедник, где жизнь духа полностью подменена жизнью ума. Основа для гниения этого безусловно мощного государства – в просвещенном атеизме, который лишает человека понятия о Добре и Зле (видимо, здесь отыскалось то самое умершее дерево, о котором мы говорили вначале). Когда отсутствует заявленный маяк, освещающий твое бытие – на место этого маяка претендуют несколько мелких огней. Они неизбежно соперничают друг с другом, чем питают интеллектуальную жизнь населения. Источник смысла – Бог или Предвечный Свет, или Истина, или Музыка Айнур – превращается в ментальную категорию и оказывается достоянием академиков: философов, литераторов, искусствоведов. «Просвещенному человеку» не нужен Светоч как таковой – он занимается местом Светоча в Культуре (почему последняя породила первый).

Вера в свет не нуждается в интеллекте. Прекрасно, если эта вера еще и подкреплена знанием. Но голое знание о свете без веры в него не только неубедительно, но и ущербно. Трагедия Нуменора для меня в конфликте между изощренным, натренированным разумом и невинным голосом сердца. Это конфликт веры и культуры, двух ликов человеческой духовности.
* * *

Некоторые комментарии для чтения.

Текст «Девяти шагов к падению» разбит на девять глав-шагов, длина которых произвольна. Ее определил рассказчик – «образцовый автор» повествования, нуменорец Гвендокар. Рассказ ведется от первого лица.

Очевидно, что это Нуменор глазами нуменорца. Такое положение вещей заставляет «образцового читателя» (того, для кого создавался текст, и кого в природе скорее всего нет) забыть о существовании «Сильмариллиона» и «Акаллабет», потому что «образцовый автор» их никогда не читал. В его мире живут люди, ничего не слышавшие про эльфов, и в массе своей не нуждающиеся в этом. Хроники Нуменора, имена его правителей и князей Андуниэ давно переведены на адунаик, а прежние вымараны или сокрыты. Космогония современного рассказчику Нуменора начинается с сотворения Солнца, Луны, Сферической суши и Людей. Его идеология антропоцентрична. Это та картина, которую пытался создать профессор Толкиен в своих «Преображенных мифах» в противовес своим же Мифам Древних Дней («...для меня ясно, что Мифология должна быть Людским делом. Ведь в действительности человек интересуется лишь другими Людьми»).

Тем не менее фактический читатель, разумеется, помнит о «Сильмариллионе» и «Акаллабет», и вынужден играть в прятки с собственной литературной памятью. Дабы эти прятки были увлекательны и просты, в «Девяти шагах» искажены или приведены на адунаике имена Толкиеновских героев. Теперь читателю предстоит самому разыскать Амандила и Элендила, что он, конечно, сделает без напряжения.

По тем же причинам известные фактическому читателю и неизвестные «образцовому» Эльфийские предания приводятся в «Девяти шагах» в самом странном виде, похожие истории смешиваются и наконец полностью вливаются в историю Армэнэлоса – столицы Нуменора. Это не удивительно – миф структурирует мышление «образцового автора» по определенной нарративной схеме. После чего он – пишущий свою автобиографию – обнаруживает себя героем знакомого литературного сюжета.

Это сюжет о гибели города, который предал племянник короля из любви к королевской дочери. Это история падения Гондолина. И это сюжет о спасшемся человеке, который на берегу оплакивает своего погибшего спасителя – будь этот человек Туором, Береном, Турином или Гвендокаром.

И, наконец, это сюжет о поисках неведомого, где фактический читатель может обнаружить себя самого наедине со своим личным и частным сюжетом, о котором и не подозревает ни «образцовый автор», ни фактический.

Фактический автор.

Часть I. Арминалэт

1.

- Ты уверен в своих словах?
- Да, это мое решение.
- Жаль. Твой отец мог бы тобой гордиться.
- Думаю, у него еще будет эта возможность, капитан.
...Тень пурпурного паруса полностью скрывает мое лицо и пол головы капитана, отчего мне виден только его светлый глаз и край губ. Бронзовая маска никогда не сомневавшегося человека. Тень дрожит, сползая с его лица и наплывая вновь – и оттого оно кажется еще более неподвижным. Окруженные криками погрузки, мы стоим посреди канатных бухт на знаменитом мраморе Андуниэ, отшлифованном приливом и ветрами – безупречно ровном, бескомпромиссном, как лицо напротив, как этот город, как этот день, как вся моя жизнь до этой минуты. Прямоугольники ступеней, прямоугольные башни, прямоугольные паруса. Строй мачт, как решето забрала, которым дробится Запретное Направление. Мой ясный мир. Ты больше мне не нужен. Зачем ты мне, если ИХ не существует? Без Них ты стал таким же прямоугольным, как эта каменная гавань. Море без Них пусто, и я понимаю, что ненавижу его. Оно обмануло меня. Во все стороны света оно одинаково, безжизненно и тошнотворно. Я ухожу из флота, потому что в нем теперь нет смысла. Капитан еще не понимает этого, а я понимаю. Я знаю, что ровно на одну иллюзию старше его.

...Мне было 25 лет. Мой отец Арагвендор Амбатур, второй советник князя Гимильхада, находился в столице, сотрясаемой венценосной распрей, и не ведал, что я творил. Он отдал меня сюда, потому что так поступали все наши предки. Их юность проходила в море, в морской столице, в пустых мечтах, военных маршах и созерцании закатов. Андуниэ – это уста страны, приют искусств и контрабанды. В Андуниэ если ты не моряк – ты не мужчина. Эту простую истину воплощает лорд-наместник Адуназир, чья неспешная походка плывет, колыхаясь, над парапетами, словно хозяина штормит, и чьи зрачки зелены и опасны. От ветра из них сочится морская вода.
Его сын Афанузил возглавляет королевский флот. Он ходит с малолетним наследником Нимрузиром под золотым парусом вдоль берега, и с кормы его флагманской галеры несутся звуки тростниковых флейт. В закатном свете по покрытой тканями палубе движутся сизые тени, вздымая руки и светильники – это танцовщицы скрашивают вечера Афанузила. Тридцать тысяч воинов и десять тысяч моряков завистливо глотают слюну.

Мне было 25 лет, и 10 из них я провел в порту. Я рвался сюда с детства, потому что знал: море связано с Ними. Море – ИХ стихия, и если я посвящу себя морю, когда-нибудь оно подарит мне ИХ. Увидеть их женщин и умереть. Услышать их мужчин, и забыть, кто ты. Почувствовать их запах - ночной ветер с вершины Минултарик приносит пыльцу нездешних цветов, которые здесь никогда не росли, но они есть где-то в природе: они состоят из пролитой крови, забродившего меда и лунной росы. Это Их запах, страшный запах бессонницы, тоски и запрета. Запах скорого предательства.

Есть вещи, которым не может сопротивляться человек. Я с детства знал, что ради Них предам отца, мать и родину. Я сделаю это быстро и бездумно, и упаду в музыку. Никогда позже она не покинет меня. Если я увижу их глаза – я буду петь перед смертью.

Моя мать говорила мне – Их больше не осталось. Они жили далеко отсюда тысячи лет назад, если верить архаичным преданиям и древним языкам, на которые не найти переводчика. Они вымерли, как те гигантские крылатые рыбы, что украшают усыпальницу королей. В рыб поверишь скорее, потому что доверяешь глазам. А от Них не осталось ни одного изображения. Только ночной ветер.
- Они бессмертны, мам, - возражал я.
- Все смертны, детка.
- Почему тогда Дэнлост говорит, что они были бессмертны? – Дэнлост был моим учителем грамматики и истории.
- Дэнлост борется со старостью, - улыбается та в ответ. – Никак не смирится, что приходит его срок. Тешится небылицами.
- Мама, - шепотом спрашиваю я. – А как переводится мое имя? У него есть значение?
- Нет, детка, это просто очень красивое имя, - вздыхает мать, и уголки ее глаз лучатся теплом. – Так звали деда твоего отца. Это древнее и славное имя.
- А у папы?
- Не знаю, милый. Он носит свое имя, потому что никакое другое ему не подойдет.

Возможно, моя мать была мудрее, чем я полагал, и скрывала что-то от меня. Я никогда не узнаю правды. В детстве я думал – ей известно все. Она рассказывала мне страшные сказки про древних героев, победивших дракона и потерявших разум, про заморские страны, где живет король Страха, про отрубленные руки, что тянулись к его самоцветам, сделанным изо льда, про белые города, ушедшие под воду. «Далеко-далеко, на Севере, есть страна Синегорье...» Это была моя любимая история, потому что наши окна выходили на север-запад, и в сумерках там темнели, переплетаясь как колосья, отроги Ветряных Гряд, за которыми вставал далекий пик Минултарик. Горы в сумерках были синие. Там, скрытые туманами в долинах, когда-то жили полуночные певцы, вечно юные короли, которые зачахли и растаяли от того, что не могли умереть. Предание молчит про их бессмысленные и жестокие подвиги, в которых сквозит желание как можно вернее погибнуть. Кто помнит песни, которые они пели на краю могилы?

Может быть, это было своего рода воспитанием, примирением со смертью. Я слышал в этих сказках другое. Я сотню раз повторял про себя имя «Турамбар», потому что оно мне нравилось, оно вставало передо мной высокой травой, камнем и багрянцем, пока не понял, что имя моего отца – Амбатур – состоит из тех же частей. Это было чужое имя на неизвестном языке, оно жило собственной жизнью и содержало нечто определенное, тайное, важное. Но никто не знал его значения.

Наверное, оно известно лишь жителям Синегорья. Все самое захватывающее и невероятное происходило там, а не здесь. В зависимости от желания на протяжении моего детства сказочная страна обрастала подробностями, проявлялись ее ландшафты – и я до сих пор не знаю, сколько в этом было реального знания моей матери, сколько фантазии, а сколько – всеобщих совпадений, которые так легко выдать за память крови.
- Расскажи про Синегорье!
- Что тебе рассказать о нем, детка?
- Про каменных великанов! – я смотрю в окно, и мне страшно, но хуже, если сказки не будет.
- Да, есть на Севере такая страна... Там, за горами, в огромных пещерах, живут каменные великаны. Они так огромны, что не могут протиснуться в узкие долины и расселины, они заперты горами... С годами они растут... Ты не испугаешься? Порой, по ночам, из-за гор доносится каменный гул. Это они стонут в своих теснинах... Они никогда не видели людей, не видели моря, но они знают, что где-то есть большие города и огни. Об этом им рассказали птицы, что гнездятся в скалах... Потому великаны стонут во мраке... И вот иногда... в безлунные ночи... они из-за гор ВСТАЮТ.
- А-аа!! - ору я, потому что вижу, как из-за гор поднялось сизое облако, великанья голова, а с ней все остальное – клубится огромный торс, могучие руки грозят кулаками.
- Вот тебе раз! – нервно смеется мать. – Да ты трусишка!
- Я просто не ожидал! – вру я. – Ты первая закричала!
- Да ну?
- Да, потому что там... Видишь? Видишь над горой?? Что это?
- Прекрати меня пугать!
- А вдруг они перелезут сюда??
- Не перелезут. Они почти слепы и ничего не видят. А перелезать им запрещено.
- Кто им запретил?
- Их повелитель... Только не кричи.
- Расскажи!
- Их повелитель – властелин льда и страха... В древности он не был таким, но потом стал. У него было много могущества и золота, но не было смерти. Он построил себе крепость в толще гор, и копил там богатства. Не хотел ни с кем делиться. За долгие бессонные годы его сердце окаменело. И он стал завидовать людям, у которых нет золота, но есть города и огни. Из камня своего сердца он создал себе детей, но те выросли в огромных великанов... Они не умели строить города, могли только крошить руками камни. И он устрашился их. И запер их в горах. А людей возненавидел.
- Он бы поделился с людьми своим золотом – люди бы с ним подружились.
- Это плохое золото, заколдованное. Кто его возьмет в руки – у того руки отсыхают.
- Ненастоящее?
- Настоящее, но древнее, на него наложено проклятье. Он его от жадности сам наложил. И поставил огромных черных собак охранять сокровищницу.
- А сам он там и сидит, да? В темноте?
- Нет, там внутри вечно горит свет ледяных огней. Это камни из-за Моря, он похитил их, чтобы они освещали его богатство.
- А у кого он их взял?
- У королей, что жили раньше.
- Расскажи!
- В следующий раз, детка.
- Нет, пожалуйста – совсем немножко!
- Я устала, милый.
- Ну пожалуйста!
- Ну, ладно... Жил да был один король. У него было огненное сердце. А было это так давно, что не было ни солнца, ни луны. Тогда решил король осветить землю, взял огонь своего сердца и заключил в стеклянный сосуд. Но огонь был таким горячим, что стекло расплавилось. Ничто не могло удержать огня. И только холодный лед из Залива Скорби справился с сердечным пламенем. Так у короля появились три ледяных светящихся камня.
- А где находится Залив Скорби?
- За Синими горами. Там вечно дует холодный ветер, и плачут морские птицы. Говорят, скалы там тоже плачут настоящими слезами. Там надо льдом плавают призраки кораблей.
- Там что-то случилось, да?
- Наверное. Я не знаю, может быть там погибла флотилия. Ее остатки вмерзли в лед, и жены не вернувшихся моряков назвали это место Заливом Скорби.
- Мам, почему все так грустно?
- Прошлое всегда грустно.
- Расскажи про веселое.
- Но веселое совсем не похоже на правду.
- Пожалуйста! Что было дальше с теми камнями?
- Камни украл повелитель Ночи от зависти, к тому же они резали ему глаза, он чуть не ослеп, когда воровал их. Он скрылся на севере, где дня не бывает вообще. И спрятал камни. А наш король собрал братьев и сыновей, и погнался вдогонку. Подъехали они к черной крепости, видят – кругом пусто, враг спрятался и боится. Выезжает младший брат короля и кричит – выходи, трус, на битву. «Никого нет дома», - отвечает враг. Выезжает средний брат короля и говорит: «Выходи, или мы сломаем ворота!» «Идите откуда пришли!» - отвечает враг. Выезжает старший сын короля и говорит: «Если ты не выйдешь, мы перебьем всех твоих слуг!» Враг молчит. Второй сын короля говорит – тогда мы разрушим твои стены! Враг молчит. Третий сын говорит – тогда мы изрубим твой трон! Четвертый сын говорит – тогда мы растопчем твою корону! Пятый сын говорит – тогда мы отрубим тебе руки! Шестой сын говорит – тогда мы отрубим тебе ноги! А седьмой, последний, сказал – Мы свернем тебе голову!
Дрожит враг, и тогда король говорит – вперед! Сломали они железные ворота во двор – а под ноги слуги кинулись. Перебили слуг, и теперь не могут найти вход. Замуровал от страха враг все двери, заколдовал. Тогда король говорит – ломайте стену! Сломали стену – а внутри черно, хоть глаз выколи, и холодно. Тут из тьмы выскакивает первый советник врага, чародей – это он все двери заколдовал, и теперь разъярился. Кинулся на него король, и стали они биться. И хотя победил король чародея, но тот его ранил прямо в сердце. Тут все озарилось светом – ведь сердце у короля было огненным. И увидели все, что два брата короля и два его сына убиты. Бросились остальные в гневе вглубь черного дворца, где враг притаился. Спустились по долгой черной лестнице, видят – перед ними черный зал, а в центре черный трон. Изрубили трон, бегут дальше, видят – опочивальня, в ней черное ложе, а черном ложе железная корона. Сбросили они корону наземь, растоптали ее, бегут дальше, видят – сокровищница, а в сокровищнице сидит на золоте черный враг. И хохочет. Выходит король вперед и говорит:
- Где мои камни? - тут я вздрагиваю, потому что мать неожиданно бьет рукой по краю моей кровати.
- Сперва пересчитай сыновей! – отвечает враг.
Пересчитал король – и верно, только трое в живых остались. Выскочил первый вперед, взмахнул мечом – и отрубил врагу руки. И упал мертвый. Выскочил тогда второй – и отрубил врагу ноги. И тоже упал. А враг смеется, потому что не знает, какова смерть.
- Отдай мои камни, вор! – восклицает король.
- У меня их нет! – говорит враг.
- Где же они? - спрашивает король.
- Пойдешь ко мне в рабство – тогда скажу!
А рабов у врага было видимо-невидимо, и работали они в рудниках.
Вышел тогда вперед последний королевский сын и свернул врагу голову. И тут же на месте упал мертвым. Стоит король – ни камней, ни сыновей, ни братьев. Кровь врага превратилась в медь, кости в железо, а плоть истаяла. Вокруг только ледяная ночь. Стоит король, края раны зажимает, а пламя из сердца вытекает, вытекает по капле, скоро все вытечет. Думает король – надо было в рабство пойти, чтоб хоть одного из сыновей сохранить! Да поздно. Тут и сказки конец.
- Маа-ма, - дергаю я ее за рукав. – Ты что?? Ты же веселое обещала?!
- Ну... Так уж сказалось, детка.
- Это нечестно! Ты обещала! Это неправильный конец!
- А что ты хочешь?
- Чтоб все выжили!
- Как же они выживут, если они умерли?
- Они понарошку умерли!!!
- Ты думаешь? Может, ты и прав... Наверное, их заколдовал Враг. Каждый, кто тронет его или его сокровища – падает как мертвый... Но сам Враг тоже умер, и кто их теперь расколдует?
- Ну мама!
- Ладно, предположим, они спят зачарованным сном, а король думает, что они мертвы. Его сердце истекает огнем. Тут оно, чувствуя погибель, наконец заплакало и сказало: «Я истекаю жизнью, и скоро превращусь в лед. Когда уходит мой жар – приходит вечный холод. Теперь ты сам станешь властелином льда и страха, и будешь царствовать в ночи». Может быть, так оно и получилось – король превратился во властелина льда и ночи, и сразу все понял. Он нашел свои камни – они были внутри железного жезла, которым враг сгущал мрак. Тогда новый властелин с ледяным сердцем обрел великую власть, он поднял сыновей и братьев, чтобы отправить их в рудник. Но они его не узнали. Они убили его и взяли камни. И как только они это сделали, лед растаял, и пламя вытекло наружу. И теперь в мире светло.
- Мам, - недоверчиво говорю я. – А король правда погиб? Почему же он сам не расколдовался?
- Потому что это был уже не он, - шепчет мать, смотря себе под ноги. – Он погубил весь свой род и превратился в повелителя тьмы. Его сердце замерзло.
- Он, конечно, думал все время о себе, – вглядываюсь я в ее лицо в темноте, - но все равно... Неужели кто-то все равно должен умирать?
- Это хорошие слова, детка... Запомни их! Наступит срок, и ты поймешь, что кто-то все равно должен умереть – так устроен наш мир.
- Но ты же рассказываешь сказку! Там все должно быть иначе!
- Не знаю, детка.
- А я знаю! Все должны спастись! Что тебе стоит?..
- Хочешь, чтобы я рассказала тебе про бессмертных?.. Это трудно, потому что в Синегорье бессмертные тоже погибают, там все, как у нас... С чего бы мне начать?... Я уже немного запуталась... Ладно, слушай... Сердце сказало королю: «Я истекаю жизнью, и скоро превращусь в лед. Тогда ты сам станешь властелином льда и страха, и будешь царствовать в ночи». Испугался король и вырвал себе сердце, потому что страшнее смерти – быть властелином тьмы. Поднял он его – и пошел прочь. И огонь из сердца сочился по капле, и капли пламени падали вокруг – на живых и мертвых, и на кого они попадали – тот вставал цел и невредим. Все сыновья короля и все его братья пробудились от этого огня, и когда король дошел до пролома в стене – за ним стояло все его войско и все его родичи. Пламенем сияли их глаза и венцы. И у черных железных ворот упал король на землю, потому что сердце его истощилось. Бросились к нему его братья и сказали – что нам сделать, чтобы смерть не взяла тебя? И ответил король – смерть и так не возьмет меня, потому что мое сердце осталось с вами. Через него я буду говорить с теми, кого люблю, и никогда не покину вас». Закрыл он глаза и растаял, и в тот миг, как это случилось, каждый из стоявших там вдруг ощутил, как в его сердце вошла музыка.

...Тихо шуршат ветви кустов под оконным проемом, тихо колеблется, мерцая, серебряный трубач-флюгер: на два локтя он выдвинут наружу на плоской волне с завитком. Ветер с Минултарик несет аромат невиданных соцветий, и у меня горчит во рту. Мне кажется – мое сердце тоже что-то кольнуло, и я закрываю глаза, чтобы поймать это ощущение, убедиться в его подлинности. Ночной сквозняк поправляет мое одеяло – мать ушла к отцу.

...Мне снился сон. В ту ночь или в иную – но точно в раннем детстве. Я помню его, потому что он возвращался ко мне много раз. Я вижу, что бреду сумрачным берегом вдоль отвесной гряды скал. На берегу лежат разбитые рыбацкие лодки, остатки истлевших снастей, здесь кто-то когда-то ловил рыбу. Потом дорога моя поднимается в гору, и я вижу сверху воду – прозрачный, темный водоем, в который так легко сорваться. Но я не боюсь, потому что смотрю вперед – на горы, которые принимают все более фантастические формы, они поднимаются до неба – огромные, порыжелые, в разводах мха, и там, где они кончаются – кончается мир. И мне непременно надо дойти до этого края. И вот в какой-то миг я бросаю взгляд вниз – и вижу вместо темной предрассветной воды глубокую долину, оказывается, пейзаж давно сменился, я забрел в области, где нет ничьих следов, ни лодок, никакого присутствия людей. И в этой полутемной долине белеет нечто невиданное, невозможное, расчерченное полукружьями. Я несусь вниз – и за минуту до падения понимаю – это Город. Белый прекрасный Город, поднявший в сумрак точеные башни. Он похож на алебастровый макет – но он настоящий. Я падаю на его теплые плиты – и просыпаюсь.

...Это повесть о мальчике, мужчине и старике. Не знаю, хватит ли у меня духу рассказать ее так, как она стоит перед моими глазами. Не знаю, хватит ли времени. Воспоминания не стойки. Людская память зависит от многих вещей. Она изменяется вместе с нами.

продолжение следует

Flat | Top-Level Comments Only

From:

tessa-kanningem.livejournal.com

Я правильно поняла, дается богатство выбора - найти сказку или уничтожить ее в себе?
Или я упрощаю?

From:

Вместо подробной концепции

ВСЕГДА

Ссылки

Записи на странице

Style Credit