Литературный кризис номер 2
24 October 2006 06:15 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
expellearmus002Дорогие читатели моего ЖЖ.
Сначала я хотела извиниться за свой вчерашний пост и сказать, что у меня начались месячные – и тема гениальности и бабла была продиктована гормональной причиной.
Но потом мне стало не по себе - среди откомментировавших этот вчерашний пост читателей есть уважаемые мной люди, которых я знаю лично, а некоторым из них я даже надеюсь передать пару герметических тайн, а то и поставить зачет по алхимии, даже незаслуженно. Как они после такого будут ко мне относиться? Пожалуй, и зачетки не дадут.
Я не ожидала такого ожиотажа, потому что я действительно хочу издать книжку, а позиционирование себя – это ролевая игра. Надеюсь, что все нормальные люди не повелись на рекламу, а поступили, как добрые христиане – то есть решили, что либо что-то сделают, либо нет, и это никак не помешает нам в дальнейшем пить чай либо обсуждать то и это, а то и взобраться на Эверест.
Мне бесконечно дорог коллективный труд. Будь это «Тампль», который возник словно из ничего, будь это кон, на котором все пахали, или поход, куда все отправились на волне энтузиазма. В конце этой линии преемственности должно располагаться всенародное строительство храма (Соломона, но можно и попроще). Поэтому меня всегда тянет сделать нечто со всеми вместе и как бы для всех (узость группы растяжима). В общем, это призрак коммунизма и единственное, что меня с ним связывает:-).
Я не знаю, что там с моим счетом, но бесконечно благодарна людям, которые молчаливо либо немногословно отреагировали на мое предложение заняться перформансом по изготовлению книги, каждому из них я подарю по экземпляру, когда он будет у меня на руках:-).
У меня есть альтернативный план по использованию ваших средств. Если все издательства, печатающие на русском, взорвутся – я пущу эти деньги на развитие Хогвартса и написание для него учебников по ЗОТС (вручную). Нашу школу может постичь финансовая яма, так как все энтузиасты, платившие за не по 18 тысяч, временно разорены или в отпуске. А тут как раз и Мерлин помог!
Кроме того, их вообще можно превратить в некий фонд помощи волшебству (творчество – первый пункт) . Еще можно всем моим френдам разослать подарки на новый год или на 23 февраля). Очень много волшебства в бескорыстии, и оно должно циркулировать между людьми, а то уже не ясно, где мы живем.
Еще можно поставить памятник д”Артаньяну. А на другом конце города – второй, другому человеку, горькому пьянице, любителю блондинок. Но не в Москве – здесь земля дорогая:-)
Я непременно выложу финансовый отчет о трате добровольных пожертвований в этот журнал, чтобы большое дело делалось на глазах заинтересовавшейся публики.
Я не умею открывать веб-счета, но надеюсь, что найдется доброволец. А то вчера два добровольца пытались, и ничего не поняли.
Отдельное спасибо людям, которые пытались читать мои тексты – Блэку, Аваде, Эмме, Ксане, Лене Мининой, Полю, Йолафу, Фиделю, Виктору Стригуну, конечно Жене, и всем девочкам и мальчикам, которые представлялись никами, а потому я не могу сходу привести их в столбик. Может, они вообще не ходят в мой ЖЖ и этого всего не видят. А и ладно.
Теперь серьезно:)Я буду публиковать роман про Францию эпохи Ришелье. А внизу оставляю образец своей гениальной прозы:-))), которую пока публиковать не буду. Приведена она просто так. А то вдруг кто подумал, что я пишу про одних педерастов.
Не редактировано. Сюжет останется в тайне.
Предисловие к отрывку, который ниже .
«Девять шагов к падению» - это повесть о падении Нуменора. Тема эта, как и любое грехопадение в мифологии или литературе, неохватна – если только автор задастся целью быть честным, и действительно рискнет эту тему раскрыть. Можно сказать много ни к чему не обязывающих слов о падении государства или о гордыне диктаторов, потому что каждый из нас имеет в памяти прото-текст, и потому что каждый представляет, что об этом сказано в Библии. Но правильные слова подчас оказываются мертвыми – сотни уст до вас выпили их жизнь и смысл, оставив лишь полые оболочки.
Заниматься темой грехопадения можно лишь в зрелом возрасте – потому что тогда жизненный опыт начинает побеждать страх. Писать о грехопадении страшно. Оно неверное движение, и вместо правды – пусть даже литературной – можно получить банальное моралите. Литература сопротивляется нравоучениям всей своей плотью, можно сказать, что взяв на себя дидактическую функцию, литература сама совершила грехопадение. Все знают, что грешить очень дурно, но тратить на доказательство этого тезиса поэтические средства – значит, наносить литературе ущерб.
Писать о грехопадении страшно, потому что оно живет в нашей крови. Толкиен был прав, считая, что все люди вышли из падшего Нуменора, как из погибшей Атлантиды или из потерянного Эдема. Причины утраты благодати давно найдены и оглашены. Массовое падение неинтересно, его рассмотрением занимается политэкономия или теология – в зависимости от вкуса вопросившего. На фоне массового падения интересен только одинокий праведник. Только у него есть будущее. Пройдет ли канатоходец по веревке, или рухнет вниз – это вопрос частный. И именно потому – это вопрос художественного текста.
«Девять шагов к падению» - это не пересказ толкиеновкого «Акаллабет». Строго говоря, пересказывать у Толкиена нечего, потому что ничего нет. Удивительный эффект – кажется, что о Нуменоре профессор написал столько же, сколько об эльфах. Нуменор не раз упоминается в письмах, есть его карты и обрывки языка, но «Акаллабет» - единственный доступный массовому читателю текст – удручающе схематичен. Другое дело, что он очень глубок – есть книги, что растут вширь, и книги, что растут вглубь. Из-за этой глубины он кажется огромным. Видимо, так и есть. Но как б то ни было, пересказывать там нечего.
Для того, чтобы писать о Нуменоре, надо его создать. Воображение отказывает в той пустыне, что ширится на месте предполагаемых фактов. Три города и имена королей, не похожие ни на что. Архетипическая схема столицы – каменный колодец (или опоясанная стенами гора) с королевской цитаделью, где растет белое древо. Так устроен Гондолин, так устроен Гондор, так устроен Тирион-на-Туне, так утроены все нынешние человеческие города, так устроен Эдем, где росли два древа – Жизни и Познания Добра и Зла. У Толкиена одно из двух этих деревьев умерло. Никто не знает, какое именно.
Есть огромная разница между мифом и пересказанным мифом. Жанр «предания» гораздо экономичнее «повести». Первое оперирует общими законами построения фабулы, вторая требует знания вещественного мира, первое работает со словом, во второй слово должно стать мясом. Миф – это карта, нанесенная на глобус: она дает общее представление обо всем, но более прочего – о форме и контурах суши. Сюжетная повесть локальна, на ней помещен участок поля и леса, но это карта для военных: каждый куст и окоп должен не только быть на своем месте, но и предъявить свои характеристики – породу куста и породу почвы. Глобус никогда не ответит на эти вопросы. Их можно только вырвать у следопыта. Неряшливый картограф очень рискует. Потому что если на карте произвольно указана сирень – а на деле там орешник – скорее всего группа высадилась не у той деревни. Наиболее же вероятно, что данная карта – форменная диверсия. Тогда картограф будет избит, если читатель выживет. Авторы создают плацдарм для своих повестей как карту грядущих сражений (каковые там и случаются по всем законам динамики, ко всеобщему удовольствию).
Миф создается, повесть выписывается. Миф всегда первичен по отношению к прочим литературным жанрам. Он придает структуру нашей памяти, в которой заключен весь человеческий опыт. Роман или повесть обобщает только личный человеческий опыт автора, и структурирует только частную память читателя. Поэтому на основе одного мифа можно написать и впоследствии прочитать бесконечное количество личных текстов.
Основная проблема написания текста по Нуменору – это проблема орешника. Мы видим остров в виде пентаграммы, где есть горы, реки, бухты и леса. Мы знаем, что на этом острове правят короли, и что после смерти их бальзамируют. К несчастью, это все.
Положа руку на сердце, следует сказать – никто из читателей «Акаллабет» не знает достоверно, какой в позднем Нуменоре был государственный строй – теократия, диктатура, олигархия, феодализм, рабовладение или все это вместе под вывеской демократии. Мы не знаем, какие профессии существовали в этом обществе, кроме капитанов дальнего плавания и стражей королевской цитадели. Где эти профессии получали и в каком возрасте – в школах на манер Спарты или на дому на манер средневековой Европы. Как обучали детей гуманитарным дисциплинам и кто это делал – родители, государство, специальные наставники, взятые в дом? Было ли это общество классовым, кто пахал землю и кто ее никогда не пахал. Что на ней росло и как это называлось. Чем занимались женщины и как они служили королю (исключая рождение ему солдат)? Как была устроена армия, как назывался нуменорский тип судна, какова его оснастка, были ли эти суда только парусными, или еще и гребными, и кто на них греб (маячит вопрос о рабах и каторжниках, а также лицах низших рас)? Какова была в Нуменоре бытовая архитектура? Стеклили ли окна? Кто и как осуществлял цензуру? Были ли переведены на адунаик все квэнийские имена королей в хрониках правителей, и если да – почему у Толкиена они переведены через два на третий? А если нет – как могли нуменорцы допустить такую оплошность?
... Вопросы множат сами себя, и приемлемого ответа на них нет. Можно, разумеется, идти простым путем аналогий, перенося на вымышленный мир исторические реалии прошлого – например, древнеримские или древнеперсидские (исходя из варварского звучания дунаданского языка). Возможно, в силу своей доступности этот путь кажется мне самым худшим. Нуменор, показанный в нижеследующем тексте, не похож на Древний Рим или Месопотамию, или Ассирию, вернее, он похож на всех них вместе в той или иной мере. Более же всего он похож на сегодняшний мир за окном. Потому что вымышленные приключения и вымышленные проблемы вымышленного мира, даже похожего на некую древность, никак не структурируют мой частный авторский опыт.
Мое личное прочтение Нуменора скорее всего не совпадет со взглядом читателя N или читательницы S. Для меня поздний Нуменор – это интеллектуальный заповедник, где жизнь духа полностью подменена жизнью ума. Основа для гниения этого безусловно мощного государства – в просвещенном атеизме, который лишает человека понятия о Добре и Зле (видимо, здесь отыскалось то самое умершее дерево, о котором мы говорили вначале). Когда отсутствует заявленный маяк, освещающий твое бытие – на место этого маяка претендуют несколько мелких огней. Они неизбежно соперничают друг с другом, чем питают интеллектуальную жизнь населения. Источник смысла – Бог или Предвечный Свет, или Истина, или Музыка Айнур –превращается в ментальную категорию и оказывается достоянием академиков - философов, литераторов, искусствоведов. «Просвещенному человеку» не нужен Светоч как таковой – он занимается местом Светоча в Культуре (почему последняя породила первый).
Вера в свет не нуждается в интеллекте. Прекрасно, если эта вера еще и подкреплена знанием. Но голое знание о свете без веры в него не только неубедительно, но и ущербно. Трагедия Нуменора для меня в конфликте между изощренным, натренированным разумом и невинным голосом сердца. Это конфликт веры и культуры, двух ликов человеческой духовности.
Отрывок
Пока мой новый товарищ отсутствовал, я обследовал капитанскую каюту. В ней не было атласных тюфяков и позолоты, но в ней была масса невероятных вещей. Блестящие измерительные приборы, тисненые на кожах карты восточного побережья, металлический панцирь, плетеный из колец и пластин, и каждая пластина была покрыта травленым узором, и сияла как луна. Локтевой черненый щит, украшенный звездами. Черный флаг с белым древом в середине - знамя королей - к которому были приколоты желтые цветы. Цветы имели восковые лепестки и пахли медом, горечью и еще чем-то, от чего у меня сжалось горло. Я сел за стол, переводя дыхание. Знаки дальних странствий, знаки неведомых земель, неведомых народов, следы иного присутствия.
На столе лежала кипа бумаг, в основном покрытых цифрами. Из-под них выглядывал край свернутого в рулон пергамента.
…Это был гром среди ясного неба. На черной поверхности были две надписи. Одна читалась как «Амбарканта» и не значила ничего. Вторая вообще не читалась - но это была вязь тех самых знаков, которые мать Калиондо считала орнаментами для вышивания.
Когда Морфион зашел, я ползал по строкам, проклиная свой страх чужой речи и полное ее незнание. Надо было просить Калиондо научить меня. Умолить. Заставить. Весь свиток был написан ИХ языком.
- Что это у тебя с лицом? - спросил Морфион, взяв бутылку. - Режет глаза?
Он не вложил в свои слова иронии, но в моих ушах они прозвучали откровением. Мои глаза слезились, потому что их резал этой текст.
- Это старшая речь. - Констатировал я.
- Читаешь? - он вскрыл бутыль своим кривым ножом.
- Нет.
- Видел такие книги?
- Одну.
- Эта вторая, - он невесело рассмеялся и отпил из горлышка. - Ставлю этот корабль тому, кто найдет третью.
- Что здесь написано?
- Это история устройства мира. Версия нимерим. Вначале создатель сотворил духов, потом духи сотворили землю, потом была война, и один из духов пал. Потом проснулись нимерим. И написали эту книгу. Пей вино, Гвендокар.
- Прочитай вот это, - я взял бутыль и указал на абзац, расположенный под рисунком - рисунком плоской земли в виде палубы огромного корабля.
- Я плохо читаю руны, - развел руками Морфион.
- А кто читает? Твой отец?
- Чего только не делает мой отец…
- Но хоть сколько-нибудь ты можешь прочесть?
- Ты будешь разочарован, - Морфион отпил вина, шумно поставил бутылку на стол, развернул свиток и вперился в него: - Амбарканта. Очертания мира. Илюрамбар… Так. Сейчас я переведу… Мировые стены… ограждают весь мир. Как сталь, как стекло и лед эти стены. Детям Земли не дано даже видеть… нет, представить… насколько они северны… холодны. Тверды и прозрачны. И нельзя их ни увидеть, ни пройти, иначе как через Дверь Ночи. Да…
Он вытер лоб тыльной стороной ладони. Я сидел, как завороженный.
- Так, - прокрутил свиток Морфион. - Что бы еще тут почитать? Вот! Описание западного предела. Венец мифологии, так сказать… - Морфион кашлянул. - В Валиноре день проходит иначе чем в срединных землях… Так, сейчас я переведу… Валинор - земля валар, то есть Богов. Некоторые низшие расы считают, что это у нас. Значит, день тут проходит иначе, чем у них… Так… Ибо на земле Богов самое светлое время - вечер. Тогда Ариен… Солнечная Дева опускается и отдыхает недолгое время в Амане… в Благословенном Краю, лежа на груди Вайя… Что за белиберда? Ну ладно… И когда оно… она погружается в Вайя, он… это Вайя или Солнце имеется в виду?… написано - он. Ладно. Этот некто становится жарче и вспыхивает розовым светом, надолго озаряя страну. Но с ее движением к Востоку сияние это меркнет, и земля бессмертных остается освещена лишь звездами. И тогда Боги сильнее всего оплакивают Лаурелин. Золотую песню. Зачем они оплакивают эту песню?… Ну ладно. На заре же тьма глубока, и тени гор бессмертного края тяжело ложатся на обитель Богов. Точно, точно, - поднял палец Морфион, - как у нас. Верней, у вас, в Арандоре… Но лунный пастух не задерживается в том краю и быстро проходит над ним… чтоб погрузиться в Бездну Ильмен. В бездну Ильмен. Что за белиберда?.. Ибо он преследует Деву Солнца и изредка ему удается настичь ее… Тогда пламя Солнца охватывает его, и чернеет его лик. Амбарканта! - театральным жестом Морфион свернул свиток.
- Абракадабра, - подтвердил я. - Но это очень красиво. Лунный пастух. Дверь Ночи. Ты понимаешь, о чем это?
- Нет. Это поэзия. Дева Солнца. Стены мира. Спит полуденная лира. В эту полночь Сумрак Черный сбросил цепи золочены… - Он засмеялся.
- Это писали Старшие своей рукой? - указал я на свиток.
- Это язык нимерим. Кто это написал и придумал, я не знаю.
Морфион, как всякий честный исследователь, ценил только факты. Его логика была порой убийственна. Иллюзия развеивалась, почти став реальностью. Как относился к ней Морфион, чередующий назидания с насмешкой, я не мог определить.
- Что ты знаешь про нимерим, кроме их языка? - спросил я.
- Нимерим существуют.
- Серьезно.
- Тебе это важно? - Морфион приблизил лицо, словно хотел рассмотреть, что у меня внутри. Это лицо показалось мне острым, как бритва. В нем и впрямь было что-то ястребиное.
- Эглер, - сказал я. - Не шути со мной. Если ты блефуешь, тебе лучше об этом сказать. То, что для вас игра - для меня смысл жизни.
- Нимерим - смысл твоей жизни? - потемнел глазами Морфион, и еще больше заострился лицом.
- Да.
- Какой в них смысл? Прости, но я должен знать, что ты ответишь.
- Свет, - сказал я. - Свет мира. Их красота - это Лик создателя. Его любовь, обращенная к людям. Ко мне. Кто не видит их красоты - ничего об этой любви не знает. Живет вне ее. Во тьме. Я живу во тьме. И хочу выйти на свет.
…С каждый моим словом Морфион бледнел. Его глаза утратили пристальность, и теперь в них появилось то, что можно назвать состраданием.
- Ты болен, - сказал он. - Все, что нужно человеку, чтобы не пребывать во тьме, создатель дал ему в его собственном бытии. Землю для созидания. Море для путешествия. Женщин для созерцания красоты. Нашу к ним любовь, в которой проявляется Лик создателя. Другого Человека для познания тайн бытия. Смерть для возвращения домой.
- Я знаю это, - тихо ответил я. - Знаю. Но это знание оставляет мое сердце сухим.
- Ты просто никого не любишь, - констатировал Морфион, и в его взгляде сверкнула жалость. - Поэтому твое сердце сохнет. Это действительно пребывание во тьме. Хорошо, что ты хотя бы это осознаешь…
…Я был благодарен ему за откровенность, но тут во мне назрел протест. Словно он лишал меня самой возможности быть не хуже прочих, словно мое сердце было с ущербом.
- Я люблю Старших, - со смехом сказал я. - Они - мое «стремление к иному». Алчба чужбины, как говорит о том известная поэма. Разве не таков путь человека? Правильная и прекрасная жизнь, которую ты описал - для тех, кто исполнен… полноты. Кто сам ее источник. Это жизнь Старшего. Обвинять меня в неудовлетворенности своим уделом - несправедливо.
- Постой, - протянул руку Морфион, - послушай себя. Разве я обвинил тебя хоть в чем-то?
…Я не знал, что ответить. Но чувствовал, что мое лицо окаменело.
- Ты избрал нимерим, потому что они совершенны? - спросил Морфион. - Потому что они всегда справедливы?
- Может быть, - процедил я. В обращенных ко мне словах была правота, и только гордость - источник моего несчастья - сопротивлялась ей. Я знал, что ищу недостижимого совершенства, потому что ничто вокруг себя не считаю таковым. Мои запросы слишком велики. Они всегда кончаются разочарованием. Гордыня. Проклятая гордыня.
- Хотя нимерим и существуют, - тихо сказал Морфион, отвернувшись к стене, у которой красовался блестящий панцирь, - им не дано ответить на любовь человека так… как хотелось бы человеку. Союзы с нимерим невозможны. Их женщины бессмертны и ведомы иным путем. Они должны уподобиться нам, или мы должны уподобиться им, чтобы любовь стала обоюдной. Наш удел - либо восхищаться ими без надежды, либо оставить всякую мысль о них, и искать опору в самих себе. По отношению к человеку нимерим всегда несправедливы.
…Воцарилась тишина. Я отпил глоток вина - оно разлилось во мне тысячью вкусовых оттенков. И каждый горчил.
- Однако… - начал я. - Говорят, нимерим учили людей. Говорят, мир без Старших для людей будет пуст.
- Они нас не понимают, - сказал Морфион. - Примерно как мы с тобой не можем понять друг друга, только гораздо… фатальнее. Доспехи Судьбы не имеют щелей.
- А как же сказки? - усмехнулся я через лицевую броню. - Дочь короля Старших полюбила человека и вышла за него замуж…
- Она приняла смертный удел. Их союз был краток и стоял на крови.
- Я слышал другое.
- Есть много версий этой истории. Но там всегда погибает королевство вместе со своим королем - отцом принцессы. В этом всегда виновато предательство, алчность и гордыня. И всегда воин с золотыми волосами отдает свою жизнь за этот союз. Князь нимерим умирает за человека. Кровь этой пары якобы течет в жилах наших королей.
- Якобы. Ты не уверен?
- Я не знаю, как вообще относиться к этой истории. Я уже говорил тебе, что считаю нимерим особым родом людей? Это люди, способные провидеть и предсказывать будущее. Люди, достигшие бессмертия. Так вот - я считаю, что это не история о прошлом, а некое предсказание о будущем. Эта история еще только случится.
- С кем? С нимерим?
…Морфион посмотрел мимо меня - и я все понял. Эта история случится с нами. Готов поклясться, я понял это сам, словно на миг обрел орлиное зрение.
- Какое королевство падет? - выдавил я.
- Нуменор.
…Через минуту морок рассеялся. В нем не было никакой логики и ни тени правдоподобия. Только мое богатое воображение. Уже игравшее со мной подобные шутки. Кем бы ни были нимерим на самом деле, они были в прошлом, они написали свои книги и погубили свои королевства. Свои, а не наше.
Тем не менее, сердце мое бешено колотилось. Чтобы смирить его - я принужденно засмеялся.
- Вы сумасшедшие, - повторил я общепринятое мнение в лицо Морфиону.
- Думай как угодно, - Морфион взял сухую рыбину и стукнул ей о край стола. - Есть у нас два хороших слова для инакомыслящих. Безумец и изменник. И я, в общем-то, счастлив, что используешь только первое.
- А есть… - я осекся. Мысли мои разлетались, скрещивались и неслись сразу по нескольким путям. И оттуда пикировали на добычу. Разумеется. Должны быть и были те, кто считал таких, как Эглер, изменниками. Меня, упорного и глупого, предупреждал еще Калиондо. Но это было так давно и так далеко, что забылось. Калиондо говорил глупости про запрет и про Королевский Дом, и все эти глупости в моих глазах были детской шуткой. Осталось лишь ощущение тайны. Той тайны, которая связывает людей сильнее, чем узы крови.
Разумеется. Есть тайна, что сильнее уз крови. И есть клятвы, хранящие ее. И есть те, кто считает обладателей тайны изменниками. Иначе отчего тут - на корабле - такая таинственность? Отчего мир вокруг меня словно в заговоре?
Я болен, - напомнил я себе. Я болен фамильной гордыней моего рода, которой не хватает лишь подозрительности. Но подозрительность была сильней меня.
- Морфион, - сказал я. - Эглер. Вы носите клички, чтобы не раскрывать своих имен, боясь доноса, или вы носите их, чтобы опознавать таких же, как вы?
Морфион, откручивавший рыбине плавники, замер.
- Мы носим клички, потому что нам нравится жаргон, и мы хотим отличаться от прочих, - с вызовом произнес он. Вызову я не поверил.
- От каких прочих? От таких, как я?
Морфион положил рыбу. Его профиль, повернутый к блестящему панцирю, стал неподвижным.
Молчание было таким полным, что я слышал его дыхание. И свое, скованное кадыком. Я слышал шаги на верхней палубе, хлопки канатов, скрип снастей, плеск воды о корму, хрип галерников на нижней палубе, скрежет их скоб и цепей - наверняка не золотых, - шелест бриза в парусах, гул далекой гавани, шорох травы за ее холмами и дрожь земли, которая обрушится на мое голову, если я не получу ответа.
- Что вы за люди, Морфион, если вас так страшит любой чужак? Что я сделал тебе, Морфион, что тебе было проще тут выставить и себя и меня в диком виде, чем назвать мое имя?
- Твое имя, - не шевелясь, ответил Морфион. - Опасным является твое имя.
- Что в нем такого опасного? То, что оно происходит из Арандора?
- Твой отец служит королю Ар-Гимильзору.
- А вы?
- Мы служим князьям Андуниэ.
- Разве король и князья в ссоре? Мой отец - друг лорда Адуназира. Он будет послом князя Нимразора перед наследником короля принцем Инзиладнуном, потому что они… - Я осекся, поняв, что проговорился. Почти. К ужасу своему я понял, что намерен полностью проговориться, чтобы привести несомненное доказательство всеобщей дружбы и единения - грядущий брак.
Однако Морфион не обратил внимания на мой невысказанный довод.
- Как звучит имя твоего отца? - спросил он вместо поощрения моей откровенности.
- Арагвендор Амбатур, - отчеканил я.
- Арагве-ендор. Амба-атур. - Нараспев произнес Морфион. - Тебе не кажется, что это не то же самое, что Замрукин, Инзилабар или Гимилзагар?
- Кажется. Это другое имя.
- Ты знаешь, что оно значит?
- Не все имена что-то значат.
- Но что значит Гимилзагар, ты знаешь?
- Разумеется, «Звездный меч», гимил загар.
- А мое?
- Эглерофел Майтосадор? Не знаю.
- Друг мой, имена, которые ничего для тебя не значат, значат весьма много на языке нимерим. На том языке, который король Ар-Гимильзор сиятельной властью запретил к употреблению. И который с тех пор считается неприличным жаргоном. На нем же мы берем себе прозвища.
Я открыл рот. Закрыл его. И понял, что не хочу больше никаких подробностей. Я знал. С самого детства.
- Теперь я хочу спросить тебя, - продолжил Морфион. - Отчего твой отец носит имя на запрещенном языке нимерим? Отчего он не перевел его, как сделали все остальные, демонстрируя лояльность? Очевидно, он такой же, как мы, он тоже любит этот язык, хранит его, презирает запрет и противится королю. Но разве он противится королю? Разве он переступил запрет и рассказал тебе то, что сейчас говорю я? Разве он читает руны? Разве ты читаешь их?
- Ты хочешь сказать, что… Что?
- Только не бросайся на меня и не желай мне скорейшей смерти… Видишь ли, с определенной точки зрения твой отец как бы так точнее выразиться в некотором роде предатель.
Я вскочил. Морфион тоже. Мы стояли напротив в опасной близости друг от друга и смотрели в пол. Еще можно было сказать: «Я ничего не обещал и сейчас разобью тебе нос». Можно было разбить Морфиону лицо и смотреть, как он будет смеяться. Можно было уйти. Нужно было уйти.
Но я не мог. Потому что меж лопатками что-то треснуло, и с моих плеч стали падать огромные куски тверди, которые, как оказалось, все эти годы нарастали там, уподобив меня каменному великану. Каменному великану, который никогда не протиснется в щель между скалами, который почти слеп и ничего не видит. Таким сделал его властелин страха и льда. Из камня своего сердца он создал себе сына, но тот вырос в огромную глыбу, могущую только крошить руками камни. И завидовать живым.
Бесстрашный Морфион бы живым, поэтому он протиснулся в щель между скалами.
- Теперь ты, наверное, понимаешь свое положение на этом корабле. Ты не наблюдатель, ты шпион - латронильва. Латронильва.
Это «латронильва» прозвучало как «шалава». Грохот падающих камней и горькое чувство легкости поглотили меня, оставив лишь одну, короткую мысль: мне дали кличку на запретном языке - полноценное жаргонное прозвище нелицеприятного свойства. В нем звучали колокола Ондолиндалэ. Утулиен аурэ, торонья.
Рассказ о Тридцатилетней войне. Невинный гетеросексуализм для школьников. Фрагмент из середины.
Итак, осенью 1635 года я прибыл в обитель моего старого друга, которая еще издали показалась мне зловещей, как критский лабиринт, а сам себе я начал живо напоминать Тезея: кто знает, не ждет ли меня внутри спившийся Минотавр?
Поместье Лианкура выглядело плохо. Это был старый замок романской постройки, хранящий следы обильного пожара. Толстые стены покрывал слой поблекшей сажи, в единственной башне зияли узкие провалы окон. Я мысленно затосковал. Однако ухоженная растительность перед воротами и сами ворота были не столь плачевны. Я постучал.
Страхи мои тут же рассеялись: ворота открыл расторопный деревенский парень. Внутренний двор был загроможден досками, бочками со строительным раствором, грудами облицовочного камня и прочими радостными знаками грядущего возрождения. Парень вытер руки об штаны и взял мою лошадь под уздцы. «Господин ожидает вас еще со вчера», - стрельнул он по мне глазами.
Лианкур не вышел.
…Он сидел в комнате со сводчатым потолком и писал. Казалось, явись к нему сам Папа – он не поднял бы головы. Только одно движение рукой – жест, призывающий захлопнуть дверь поплотнее: внизу служанки чистили столовое серебро, их голоса звенели так же победно, как и посуда.
Мой друг изменился. Это было очевидно – время меняет всех. Но я ожидал определенных изменений, которым подвержены все, кто уходит от дел и столичного лоска – грузности, раннего облысения, благодушной, морщинистой лени, одним словом, всего того, что составляет наши собственные страхи, мифические в своей основе. Лианкур же изменился в какую-то иную, неожиданную сторону: с его лица совершенно исчезла растительность, отчего оно выглядело жестким, как римская скульптура, шея вытянулась, волосы заметно удлинились, но самое главное – на лице прибавились очки. Эти тонкие стекла в невесомой стальной оправе делали его одновременно хитрым и беззащитным.
- У тебя дурацкий вид, - сказал я, чтобы хоть что-то сказать.
- У тебя дурацкое положение, - ответил он, не отрываясь от бумаги. Это было правдой.
- Идешь по стопам Корнеля? – поинтересовался я, подходя к его столу. Если он согласился принять меня – нечего корчить из себя стряпчего.
- Да уж не по стопам Равальяка, - парировал он. Я расхохотался.
- Грубая лесть, - я повертел в руках песочные часы, стоявшие на его столе, - на короля у меня никогда не поднимется рука. Ни у кого из нас. Ты знаешь.
- Соображения чести, - он перевернул стопку исписанной бумаги и бросил поверх нее перо, - где мои двадцать лет? В коллективную честь верят лишь дети и глупцы.
- Ты прав, - легко согласился я. – Мы не дети. Однако что-то в твоих рассуждениях меня настораживает.
- Да ну? – он поднял на меня ореховые глаза поверх тонких линз. – А мне кажется, они более чем тривиальны.
- Все гонишься за пикантностью? – я поставил часы на столешницу.
- Самое пикантное на свете – правда. – Он снял очки и потер глаза. – Хотя и это рассуждение весьма тривиально. А тривиальному место в столе. – Он выдвинул ящик и сунул туда стопку бумаги. Перо упало на пол, Лианкур ткнул его носком сапога подальше с видного места.
- Неужели мой старый друг пишет правдивые мемуары? – только и мог предположить я, указав на задвинутый ящик.
Лианкур засмеялся. У него был все тот же мальчишеский смех, источником которого в равной мере может служить довольство или отчаянье. Хороший смех. Смех старого солдата.
Он встал.
- Пойдем, выпьем за встречу, - сказал Лианкур, направляясь в соседнюю келью, где горел камин.
- Да, мой лейтенант, - ответил я, следуя за ним. – Тряхнем стариной.
Соседняя келья напоминала склад контрабандистов. Старая мебель, одежда, безделушки, оружие, дорожные сундуки были свалены бесформенной кучей, расползшейся по трем четвертям пространства.
- Остатки крушения, - философски развел руками Лианкур. – Где же оно? Где мой трофей?.. – он пошарил в углу, между камином и грудой сундуков, потом чертыхнулся, сунул руку в кучу дорогого мятого тряпья, откуда полетели пороховница, пистолет, женская туфля и увеличительная труба, весьма похожая по форме на бутылку. Потом встал, сощурился и, повернувшись на каблуках, командным шагом пересек комнату. В дальнем углу ему повезло: он вернулся с бутылкой божанси 25 года – тем самым, какое мы с большим азартом пили под Ла-Рошелью.
Я пожал ему руку – за это вино, за солдатский смех, за то, что он избавил меня от расспросов.
…Вечером мы сидели все в той же келье, горел камин, божанси плавно сменилось на более крепкие напитки. Лианкур лениво выпытывал у меня последние парижские сплетни. Резвость его быстро иссякла, он лишь неопределенно махнул рукой на груду тряпья, сказав – устраивайся как знаешь, я погорелец, как видишь; ночевать негде, поскольку ты как человек чести не станешь делить комнату со слугами. А я человек ночной, - добавил он, почесав кончик носа, - займусь-ка записями.
- Ты думаешь возвращаться в столицу? – спросил я.
- Разумеется, - ответил Лианкур, наливая. – Не знаю, правда, пойду ли я снова на службу… Она меня чертовски утомила.
- А мне кажется, ты здесь скучаешь.
- Отнюдь, отнюдь… Я, как ты можешь догадаться, открыл у себя склонность к писательству. А писательству пристала тишина.
- Надеюсь прочесть.
Лианкур засмеялся.
- Все это тщета, любезный друг, - произнес он. – Старое тряпье. В душе писателей нет ничего, кроме старого тряпья. Его разносили еще древние…
- Чем же ты занимаешься на самом деле?
- Раскладываю тряпье по полкам… Очень дисциплинирует.
- Однако твое настоящее тряпье валяется тут без намека на обиход. Дисциплина ни к черту.
- Это тактический маневр. Оно будит во мне воспоминания… Вот, например, эта замечательная подзорная труба. Это трофей с Рэ. В нее я наблюдал плюмаж г-на Бассомпьера, когда тому сбили шляпу на позициях… Или эта превосходная пороховница. Она прошла со мной огонь и воду, и в последней пришла в негодность. Или эта великолепная дамская туфля. Туфля из-под Ла-Рошели… О ней можно было бы написать целый роман.
- Туфля из-под Ла-Рошели? Но чья же, любезный друг?
- О!
- Боже мой, только не говори мне, что пока мы копались в траншеях, ты проводил время с мамзелью.
- Мы все проводили с ней время.
- Лианкур, ты бредишь или пьян. Я лично проводил время с моей кулевриной.
- Неправда. Вот что значит тряпье, не разложенное должным образом по полкам!
- Единственной женщиной, которая приезжала на позиции, была драгоценная супруга маршала д’Анкра. Она… постой… Ты хочешь сказать?..
- Именно, любезный друг. Я, видишь ли, любил эту женщину. Я готов был принести ей Ла-Рошель на золотом подносе, если б она ей зачем-либо понадобилась – ей, а не ее уважаемому супругу, – и совершить ради нее много глупостей…
…Сердце мое выдало канонаду. Потому что я понял, о чем он говорит – я вспомнил Мирей д’Анкр, записную кокетку и прециозницу, блиставшую в дамских салонах, одну из тех, вокруг кого всегда вилась толпа очарованных кавалеров. О ужас, я был одним из них. Как прекрасно рассуждать о греческих богах и полном отсутствии богов теперь, когда твое колено обвивает дамская ножка! Прекрасно искать дриад в ночных парках. Награда всегда была ощутимой… А потом – война, пиф-паф, прощай, прелестница, нас ждет осада Трои…
Сначала я хотела извиниться за свой вчерашний пост и сказать, что у меня начались месячные – и тема гениальности и бабла была продиктована гормональной причиной.
Но потом мне стало не по себе - среди откомментировавших этот вчерашний пост читателей есть уважаемые мной люди, которых я знаю лично, а некоторым из них я даже надеюсь передать пару герметических тайн, а то и поставить зачет по алхимии, даже незаслуженно. Как они после такого будут ко мне относиться? Пожалуй, и зачетки не дадут.
Я не ожидала такого ожиотажа, потому что я действительно хочу издать книжку, а позиционирование себя – это ролевая игра. Надеюсь, что все нормальные люди не повелись на рекламу, а поступили, как добрые христиане – то есть решили, что либо что-то сделают, либо нет, и это никак не помешает нам в дальнейшем пить чай либо обсуждать то и это, а то и взобраться на Эверест.
Мне бесконечно дорог коллективный труд. Будь это «Тампль», который возник словно из ничего, будь это кон, на котором все пахали, или поход, куда все отправились на волне энтузиазма. В конце этой линии преемственности должно располагаться всенародное строительство храма (Соломона, но можно и попроще). Поэтому меня всегда тянет сделать нечто со всеми вместе и как бы для всех (узость группы растяжима). В общем, это призрак коммунизма и единственное, что меня с ним связывает:-).
Я не знаю, что там с моим счетом, но бесконечно благодарна людям, которые молчаливо либо немногословно отреагировали на мое предложение заняться перформансом по изготовлению книги, каждому из них я подарю по экземпляру, когда он будет у меня на руках:-).
У меня есть альтернативный план по использованию ваших средств. Если все издательства, печатающие на русском, взорвутся – я пущу эти деньги на развитие Хогвартса и написание для него учебников по ЗОТС (вручную). Нашу школу может постичь финансовая яма, так как все энтузиасты, платившие за не по 18 тысяч, временно разорены или в отпуске. А тут как раз и Мерлин помог!
Кроме того, их вообще можно превратить в некий фонд помощи волшебству (творчество – первый пункт) . Еще можно всем моим френдам разослать подарки на новый год или на 23 февраля). Очень много волшебства в бескорыстии, и оно должно циркулировать между людьми, а то уже не ясно, где мы живем.
Еще можно поставить памятник д”Артаньяну. А на другом конце города – второй, другому человеку, горькому пьянице, любителю блондинок. Но не в Москве – здесь земля дорогая:-)
Я непременно выложу финансовый отчет о трате добровольных пожертвований в этот журнал, чтобы большое дело делалось на глазах заинтересовавшейся публики.
Я не умею открывать веб-счета, но надеюсь, что найдется доброволец. А то вчера два добровольца пытались, и ничего не поняли.
Отдельное спасибо людям, которые пытались читать мои тексты – Блэку, Аваде, Эмме, Ксане, Лене Мининой, Полю, Йолафу, Фиделю, Виктору Стригуну, конечно Жене, и всем девочкам и мальчикам, которые представлялись никами, а потому я не могу сходу привести их в столбик. Может, они вообще не ходят в мой ЖЖ и этого всего не видят. А и ладно.
Теперь серьезно:)Я буду публиковать роман про Францию эпохи Ришелье. А внизу оставляю образец своей гениальной прозы:-))), которую пока публиковать не буду. Приведена она просто так. А то вдруг кто подумал, что я пишу про одних педерастов.
Не редактировано. Сюжет останется в тайне.
Предисловие к отрывку, который ниже .
«Девять шагов к падению» - это повесть о падении Нуменора. Тема эта, как и любое грехопадение в мифологии или литературе, неохватна – если только автор задастся целью быть честным, и действительно рискнет эту тему раскрыть. Можно сказать много ни к чему не обязывающих слов о падении государства или о гордыне диктаторов, потому что каждый из нас имеет в памяти прото-текст, и потому что каждый представляет, что об этом сказано в Библии. Но правильные слова подчас оказываются мертвыми – сотни уст до вас выпили их жизнь и смысл, оставив лишь полые оболочки.
Заниматься темой грехопадения можно лишь в зрелом возрасте – потому что тогда жизненный опыт начинает побеждать страх. Писать о грехопадении страшно. Оно неверное движение, и вместо правды – пусть даже литературной – можно получить банальное моралите. Литература сопротивляется нравоучениям всей своей плотью, можно сказать, что взяв на себя дидактическую функцию, литература сама совершила грехопадение. Все знают, что грешить очень дурно, но тратить на доказательство этого тезиса поэтические средства – значит, наносить литературе ущерб.
Писать о грехопадении страшно, потому что оно живет в нашей крови. Толкиен был прав, считая, что все люди вышли из падшего Нуменора, как из погибшей Атлантиды или из потерянного Эдема. Причины утраты благодати давно найдены и оглашены. Массовое падение неинтересно, его рассмотрением занимается политэкономия или теология – в зависимости от вкуса вопросившего. На фоне массового падения интересен только одинокий праведник. Только у него есть будущее. Пройдет ли канатоходец по веревке, или рухнет вниз – это вопрос частный. И именно потому – это вопрос художественного текста.
«Девять шагов к падению» - это не пересказ толкиеновкого «Акаллабет». Строго говоря, пересказывать у Толкиена нечего, потому что ничего нет. Удивительный эффект – кажется, что о Нуменоре профессор написал столько же, сколько об эльфах. Нуменор не раз упоминается в письмах, есть его карты и обрывки языка, но «Акаллабет» - единственный доступный массовому читателю текст – удручающе схематичен. Другое дело, что он очень глубок – есть книги, что растут вширь, и книги, что растут вглубь. Из-за этой глубины он кажется огромным. Видимо, так и есть. Но как б то ни было, пересказывать там нечего.
Для того, чтобы писать о Нуменоре, надо его создать. Воображение отказывает в той пустыне, что ширится на месте предполагаемых фактов. Три города и имена королей, не похожие ни на что. Архетипическая схема столицы – каменный колодец (или опоясанная стенами гора) с королевской цитаделью, где растет белое древо. Так устроен Гондолин, так устроен Гондор, так устроен Тирион-на-Туне, так утроены все нынешние человеческие города, так устроен Эдем, где росли два древа – Жизни и Познания Добра и Зла. У Толкиена одно из двух этих деревьев умерло. Никто не знает, какое именно.
Есть огромная разница между мифом и пересказанным мифом. Жанр «предания» гораздо экономичнее «повести». Первое оперирует общими законами построения фабулы, вторая требует знания вещественного мира, первое работает со словом, во второй слово должно стать мясом. Миф – это карта, нанесенная на глобус: она дает общее представление обо всем, но более прочего – о форме и контурах суши. Сюжетная повесть локальна, на ней помещен участок поля и леса, но это карта для военных: каждый куст и окоп должен не только быть на своем месте, но и предъявить свои характеристики – породу куста и породу почвы. Глобус никогда не ответит на эти вопросы. Их можно только вырвать у следопыта. Неряшливый картограф очень рискует. Потому что если на карте произвольно указана сирень – а на деле там орешник – скорее всего группа высадилась не у той деревни. Наиболее же вероятно, что данная карта – форменная диверсия. Тогда картограф будет избит, если читатель выживет. Авторы создают плацдарм для своих повестей как карту грядущих сражений (каковые там и случаются по всем законам динамики, ко всеобщему удовольствию).
Миф создается, повесть выписывается. Миф всегда первичен по отношению к прочим литературным жанрам. Он придает структуру нашей памяти, в которой заключен весь человеческий опыт. Роман или повесть обобщает только личный человеческий опыт автора, и структурирует только частную память читателя. Поэтому на основе одного мифа можно написать и впоследствии прочитать бесконечное количество личных текстов.
Основная проблема написания текста по Нуменору – это проблема орешника. Мы видим остров в виде пентаграммы, где есть горы, реки, бухты и леса. Мы знаем, что на этом острове правят короли, и что после смерти их бальзамируют. К несчастью, это все.
Положа руку на сердце, следует сказать – никто из читателей «Акаллабет» не знает достоверно, какой в позднем Нуменоре был государственный строй – теократия, диктатура, олигархия, феодализм, рабовладение или все это вместе под вывеской демократии. Мы не знаем, какие профессии существовали в этом обществе, кроме капитанов дальнего плавания и стражей королевской цитадели. Где эти профессии получали и в каком возрасте – в школах на манер Спарты или на дому на манер средневековой Европы. Как обучали детей гуманитарным дисциплинам и кто это делал – родители, государство, специальные наставники, взятые в дом? Было ли это общество классовым, кто пахал землю и кто ее никогда не пахал. Что на ней росло и как это называлось. Чем занимались женщины и как они служили королю (исключая рождение ему солдат)? Как была устроена армия, как назывался нуменорский тип судна, какова его оснастка, были ли эти суда только парусными, или еще и гребными, и кто на них греб (маячит вопрос о рабах и каторжниках, а также лицах низших рас)? Какова была в Нуменоре бытовая архитектура? Стеклили ли окна? Кто и как осуществлял цензуру? Были ли переведены на адунаик все квэнийские имена королей в хрониках правителей, и если да – почему у Толкиена они переведены через два на третий? А если нет – как могли нуменорцы допустить такую оплошность?
... Вопросы множат сами себя, и приемлемого ответа на них нет. Можно, разумеется, идти простым путем аналогий, перенося на вымышленный мир исторические реалии прошлого – например, древнеримские или древнеперсидские (исходя из варварского звучания дунаданского языка). Возможно, в силу своей доступности этот путь кажется мне самым худшим. Нуменор, показанный в нижеследующем тексте, не похож на Древний Рим или Месопотамию, или Ассирию, вернее, он похож на всех них вместе в той или иной мере. Более же всего он похож на сегодняшний мир за окном. Потому что вымышленные приключения и вымышленные проблемы вымышленного мира, даже похожего на некую древность, никак не структурируют мой частный авторский опыт.
Мое личное прочтение Нуменора скорее всего не совпадет со взглядом читателя N или читательницы S. Для меня поздний Нуменор – это интеллектуальный заповедник, где жизнь духа полностью подменена жизнью ума. Основа для гниения этого безусловно мощного государства – в просвещенном атеизме, который лишает человека понятия о Добре и Зле (видимо, здесь отыскалось то самое умершее дерево, о котором мы говорили вначале). Когда отсутствует заявленный маяк, освещающий твое бытие – на место этого маяка претендуют несколько мелких огней. Они неизбежно соперничают друг с другом, чем питают интеллектуальную жизнь населения. Источник смысла – Бог или Предвечный Свет, или Истина, или Музыка Айнур –превращается в ментальную категорию и оказывается достоянием академиков - философов, литераторов, искусствоведов. «Просвещенному человеку» не нужен Светоч как таковой – он занимается местом Светоча в Культуре (почему последняя породила первый).
Вера в свет не нуждается в интеллекте. Прекрасно, если эта вера еще и подкреплена знанием. Но голое знание о свете без веры в него не только неубедительно, но и ущербно. Трагедия Нуменора для меня в конфликте между изощренным, натренированным разумом и невинным голосом сердца. Это конфликт веры и культуры, двух ликов человеческой духовности.
Отрывок
Пока мой новый товарищ отсутствовал, я обследовал капитанскую каюту. В ней не было атласных тюфяков и позолоты, но в ней была масса невероятных вещей. Блестящие измерительные приборы, тисненые на кожах карты восточного побережья, металлический панцирь, плетеный из колец и пластин, и каждая пластина была покрыта травленым узором, и сияла как луна. Локтевой черненый щит, украшенный звездами. Черный флаг с белым древом в середине - знамя королей - к которому были приколоты желтые цветы. Цветы имели восковые лепестки и пахли медом, горечью и еще чем-то, от чего у меня сжалось горло. Я сел за стол, переводя дыхание. Знаки дальних странствий, знаки неведомых земель, неведомых народов, следы иного присутствия.
На столе лежала кипа бумаг, в основном покрытых цифрами. Из-под них выглядывал край свернутого в рулон пергамента.
…Это был гром среди ясного неба. На черной поверхности были две надписи. Одна читалась как «Амбарканта» и не значила ничего. Вторая вообще не читалась - но это была вязь тех самых знаков, которые мать Калиондо считала орнаментами для вышивания.
Когда Морфион зашел, я ползал по строкам, проклиная свой страх чужой речи и полное ее незнание. Надо было просить Калиондо научить меня. Умолить. Заставить. Весь свиток был написан ИХ языком.
- Что это у тебя с лицом? - спросил Морфион, взяв бутылку. - Режет глаза?
Он не вложил в свои слова иронии, но в моих ушах они прозвучали откровением. Мои глаза слезились, потому что их резал этой текст.
- Это старшая речь. - Констатировал я.
- Читаешь? - он вскрыл бутыль своим кривым ножом.
- Нет.
- Видел такие книги?
- Одну.
- Эта вторая, - он невесело рассмеялся и отпил из горлышка. - Ставлю этот корабль тому, кто найдет третью.
- Что здесь написано?
- Это история устройства мира. Версия нимерим. Вначале создатель сотворил духов, потом духи сотворили землю, потом была война, и один из духов пал. Потом проснулись нимерим. И написали эту книгу. Пей вино, Гвендокар.
- Прочитай вот это, - я взял бутыль и указал на абзац, расположенный под рисунком - рисунком плоской земли в виде палубы огромного корабля.
- Я плохо читаю руны, - развел руками Морфион.
- А кто читает? Твой отец?
- Чего только не делает мой отец…
- Но хоть сколько-нибудь ты можешь прочесть?
- Ты будешь разочарован, - Морфион отпил вина, шумно поставил бутылку на стол, развернул свиток и вперился в него: - Амбарканта. Очертания мира. Илюрамбар… Так. Сейчас я переведу… Мировые стены… ограждают весь мир. Как сталь, как стекло и лед эти стены. Детям Земли не дано даже видеть… нет, представить… насколько они северны… холодны. Тверды и прозрачны. И нельзя их ни увидеть, ни пройти, иначе как через Дверь Ночи. Да…
Он вытер лоб тыльной стороной ладони. Я сидел, как завороженный.
- Так, - прокрутил свиток Морфион. - Что бы еще тут почитать? Вот! Описание западного предела. Венец мифологии, так сказать… - Морфион кашлянул. - В Валиноре день проходит иначе чем в срединных землях… Так, сейчас я переведу… Валинор - земля валар, то есть Богов. Некоторые низшие расы считают, что это у нас. Значит, день тут проходит иначе, чем у них… Так… Ибо на земле Богов самое светлое время - вечер. Тогда Ариен… Солнечная Дева опускается и отдыхает недолгое время в Амане… в Благословенном Краю, лежа на груди Вайя… Что за белиберда? Ну ладно… И когда оно… она погружается в Вайя, он… это Вайя или Солнце имеется в виду?… написано - он. Ладно. Этот некто становится жарче и вспыхивает розовым светом, надолго озаряя страну. Но с ее движением к Востоку сияние это меркнет, и земля бессмертных остается освещена лишь звездами. И тогда Боги сильнее всего оплакивают Лаурелин. Золотую песню. Зачем они оплакивают эту песню?… Ну ладно. На заре же тьма глубока, и тени гор бессмертного края тяжело ложатся на обитель Богов. Точно, точно, - поднял палец Морфион, - как у нас. Верней, у вас, в Арандоре… Но лунный пастух не задерживается в том краю и быстро проходит над ним… чтоб погрузиться в Бездну Ильмен. В бездну Ильмен. Что за белиберда?.. Ибо он преследует Деву Солнца и изредка ему удается настичь ее… Тогда пламя Солнца охватывает его, и чернеет его лик. Амбарканта! - театральным жестом Морфион свернул свиток.
- Абракадабра, - подтвердил я. - Но это очень красиво. Лунный пастух. Дверь Ночи. Ты понимаешь, о чем это?
- Нет. Это поэзия. Дева Солнца. Стены мира. Спит полуденная лира. В эту полночь Сумрак Черный сбросил цепи золочены… - Он засмеялся.
- Это писали Старшие своей рукой? - указал я на свиток.
- Это язык нимерим. Кто это написал и придумал, я не знаю.
Морфион, как всякий честный исследователь, ценил только факты. Его логика была порой убийственна. Иллюзия развеивалась, почти став реальностью. Как относился к ней Морфион, чередующий назидания с насмешкой, я не мог определить.
- Что ты знаешь про нимерим, кроме их языка? - спросил я.
- Нимерим существуют.
- Серьезно.
- Тебе это важно? - Морфион приблизил лицо, словно хотел рассмотреть, что у меня внутри. Это лицо показалось мне острым, как бритва. В нем и впрямь было что-то ястребиное.
- Эглер, - сказал я. - Не шути со мной. Если ты блефуешь, тебе лучше об этом сказать. То, что для вас игра - для меня смысл жизни.
- Нимерим - смысл твоей жизни? - потемнел глазами Морфион, и еще больше заострился лицом.
- Да.
- Какой в них смысл? Прости, но я должен знать, что ты ответишь.
- Свет, - сказал я. - Свет мира. Их красота - это Лик создателя. Его любовь, обращенная к людям. Ко мне. Кто не видит их красоты - ничего об этой любви не знает. Живет вне ее. Во тьме. Я живу во тьме. И хочу выйти на свет.
…С каждый моим словом Морфион бледнел. Его глаза утратили пристальность, и теперь в них появилось то, что можно назвать состраданием.
- Ты болен, - сказал он. - Все, что нужно человеку, чтобы не пребывать во тьме, создатель дал ему в его собственном бытии. Землю для созидания. Море для путешествия. Женщин для созерцания красоты. Нашу к ним любовь, в которой проявляется Лик создателя. Другого Человека для познания тайн бытия. Смерть для возвращения домой.
- Я знаю это, - тихо ответил я. - Знаю. Но это знание оставляет мое сердце сухим.
- Ты просто никого не любишь, - констатировал Морфион, и в его взгляде сверкнула жалость. - Поэтому твое сердце сохнет. Это действительно пребывание во тьме. Хорошо, что ты хотя бы это осознаешь…
…Я был благодарен ему за откровенность, но тут во мне назрел протест. Словно он лишал меня самой возможности быть не хуже прочих, словно мое сердце было с ущербом.
- Я люблю Старших, - со смехом сказал я. - Они - мое «стремление к иному». Алчба чужбины, как говорит о том известная поэма. Разве не таков путь человека? Правильная и прекрасная жизнь, которую ты описал - для тех, кто исполнен… полноты. Кто сам ее источник. Это жизнь Старшего. Обвинять меня в неудовлетворенности своим уделом - несправедливо.
- Постой, - протянул руку Морфион, - послушай себя. Разве я обвинил тебя хоть в чем-то?
…Я не знал, что ответить. Но чувствовал, что мое лицо окаменело.
- Ты избрал нимерим, потому что они совершенны? - спросил Морфион. - Потому что они всегда справедливы?
- Может быть, - процедил я. В обращенных ко мне словах была правота, и только гордость - источник моего несчастья - сопротивлялась ей. Я знал, что ищу недостижимого совершенства, потому что ничто вокруг себя не считаю таковым. Мои запросы слишком велики. Они всегда кончаются разочарованием. Гордыня. Проклятая гордыня.
- Хотя нимерим и существуют, - тихо сказал Морфион, отвернувшись к стене, у которой красовался блестящий панцирь, - им не дано ответить на любовь человека так… как хотелось бы человеку. Союзы с нимерим невозможны. Их женщины бессмертны и ведомы иным путем. Они должны уподобиться нам, или мы должны уподобиться им, чтобы любовь стала обоюдной. Наш удел - либо восхищаться ими без надежды, либо оставить всякую мысль о них, и искать опору в самих себе. По отношению к человеку нимерим всегда несправедливы.
…Воцарилась тишина. Я отпил глоток вина - оно разлилось во мне тысячью вкусовых оттенков. И каждый горчил.
- Однако… - начал я. - Говорят, нимерим учили людей. Говорят, мир без Старших для людей будет пуст.
- Они нас не понимают, - сказал Морфион. - Примерно как мы с тобой не можем понять друг друга, только гораздо… фатальнее. Доспехи Судьбы не имеют щелей.
- А как же сказки? - усмехнулся я через лицевую броню. - Дочь короля Старших полюбила человека и вышла за него замуж…
- Она приняла смертный удел. Их союз был краток и стоял на крови.
- Я слышал другое.
- Есть много версий этой истории. Но там всегда погибает королевство вместе со своим королем - отцом принцессы. В этом всегда виновато предательство, алчность и гордыня. И всегда воин с золотыми волосами отдает свою жизнь за этот союз. Князь нимерим умирает за человека. Кровь этой пары якобы течет в жилах наших королей.
- Якобы. Ты не уверен?
- Я не знаю, как вообще относиться к этой истории. Я уже говорил тебе, что считаю нимерим особым родом людей? Это люди, способные провидеть и предсказывать будущее. Люди, достигшие бессмертия. Так вот - я считаю, что это не история о прошлом, а некое предсказание о будущем. Эта история еще только случится.
- С кем? С нимерим?
…Морфион посмотрел мимо меня - и я все понял. Эта история случится с нами. Готов поклясться, я понял это сам, словно на миг обрел орлиное зрение.
- Какое королевство падет? - выдавил я.
- Нуменор.
…Через минуту морок рассеялся. В нем не было никакой логики и ни тени правдоподобия. Только мое богатое воображение. Уже игравшее со мной подобные шутки. Кем бы ни были нимерим на самом деле, они были в прошлом, они написали свои книги и погубили свои королевства. Свои, а не наше.
Тем не менее, сердце мое бешено колотилось. Чтобы смирить его - я принужденно засмеялся.
- Вы сумасшедшие, - повторил я общепринятое мнение в лицо Морфиону.
- Думай как угодно, - Морфион взял сухую рыбину и стукнул ей о край стола. - Есть у нас два хороших слова для инакомыслящих. Безумец и изменник. И я, в общем-то, счастлив, что используешь только первое.
- А есть… - я осекся. Мысли мои разлетались, скрещивались и неслись сразу по нескольким путям. И оттуда пикировали на добычу. Разумеется. Должны быть и были те, кто считал таких, как Эглер, изменниками. Меня, упорного и глупого, предупреждал еще Калиондо. Но это было так давно и так далеко, что забылось. Калиондо говорил глупости про запрет и про Королевский Дом, и все эти глупости в моих глазах были детской шуткой. Осталось лишь ощущение тайны. Той тайны, которая связывает людей сильнее, чем узы крови.
Разумеется. Есть тайна, что сильнее уз крови. И есть клятвы, хранящие ее. И есть те, кто считает обладателей тайны изменниками. Иначе отчего тут - на корабле - такая таинственность? Отчего мир вокруг меня словно в заговоре?
Я болен, - напомнил я себе. Я болен фамильной гордыней моего рода, которой не хватает лишь подозрительности. Но подозрительность была сильней меня.
- Морфион, - сказал я. - Эглер. Вы носите клички, чтобы не раскрывать своих имен, боясь доноса, или вы носите их, чтобы опознавать таких же, как вы?
Морфион, откручивавший рыбине плавники, замер.
- Мы носим клички, потому что нам нравится жаргон, и мы хотим отличаться от прочих, - с вызовом произнес он. Вызову я не поверил.
- От каких прочих? От таких, как я?
Морфион положил рыбу. Его профиль, повернутый к блестящему панцирю, стал неподвижным.
Молчание было таким полным, что я слышал его дыхание. И свое, скованное кадыком. Я слышал шаги на верхней палубе, хлопки канатов, скрип снастей, плеск воды о корму, хрип галерников на нижней палубе, скрежет их скоб и цепей - наверняка не золотых, - шелест бриза в парусах, гул далекой гавани, шорох травы за ее холмами и дрожь земли, которая обрушится на мое голову, если я не получу ответа.
- Что вы за люди, Морфион, если вас так страшит любой чужак? Что я сделал тебе, Морфион, что тебе было проще тут выставить и себя и меня в диком виде, чем назвать мое имя?
- Твое имя, - не шевелясь, ответил Морфион. - Опасным является твое имя.
- Что в нем такого опасного? То, что оно происходит из Арандора?
- Твой отец служит королю Ар-Гимильзору.
- А вы?
- Мы служим князьям Андуниэ.
- Разве король и князья в ссоре? Мой отец - друг лорда Адуназира. Он будет послом князя Нимразора перед наследником короля принцем Инзиладнуном, потому что они… - Я осекся, поняв, что проговорился. Почти. К ужасу своему я понял, что намерен полностью проговориться, чтобы привести несомненное доказательство всеобщей дружбы и единения - грядущий брак.
Однако Морфион не обратил внимания на мой невысказанный довод.
- Как звучит имя твоего отца? - спросил он вместо поощрения моей откровенности.
- Арагвендор Амбатур, - отчеканил я.
- Арагве-ендор. Амба-атур. - Нараспев произнес Морфион. - Тебе не кажется, что это не то же самое, что Замрукин, Инзилабар или Гимилзагар?
- Кажется. Это другое имя.
- Ты знаешь, что оно значит?
- Не все имена что-то значат.
- Но что значит Гимилзагар, ты знаешь?
- Разумеется, «Звездный меч», гимил загар.
- А мое?
- Эглерофел Майтосадор? Не знаю.
- Друг мой, имена, которые ничего для тебя не значат, значат весьма много на языке нимерим. На том языке, который король Ар-Гимильзор сиятельной властью запретил к употреблению. И который с тех пор считается неприличным жаргоном. На нем же мы берем себе прозвища.
Я открыл рот. Закрыл его. И понял, что не хочу больше никаких подробностей. Я знал. С самого детства.
- Теперь я хочу спросить тебя, - продолжил Морфион. - Отчего твой отец носит имя на запрещенном языке нимерим? Отчего он не перевел его, как сделали все остальные, демонстрируя лояльность? Очевидно, он такой же, как мы, он тоже любит этот язык, хранит его, презирает запрет и противится королю. Но разве он противится королю? Разве он переступил запрет и рассказал тебе то, что сейчас говорю я? Разве он читает руны? Разве ты читаешь их?
- Ты хочешь сказать, что… Что?
- Только не бросайся на меня и не желай мне скорейшей смерти… Видишь ли, с определенной точки зрения твой отец как бы так точнее выразиться в некотором роде предатель.
Я вскочил. Морфион тоже. Мы стояли напротив в опасной близости друг от друга и смотрели в пол. Еще можно было сказать: «Я ничего не обещал и сейчас разобью тебе нос». Можно было разбить Морфиону лицо и смотреть, как он будет смеяться. Можно было уйти. Нужно было уйти.
Но я не мог. Потому что меж лопатками что-то треснуло, и с моих плеч стали падать огромные куски тверди, которые, как оказалось, все эти годы нарастали там, уподобив меня каменному великану. Каменному великану, который никогда не протиснется в щель между скалами, который почти слеп и ничего не видит. Таким сделал его властелин страха и льда. Из камня своего сердца он создал себе сына, но тот вырос в огромную глыбу, могущую только крошить руками камни. И завидовать живым.
Бесстрашный Морфион бы живым, поэтому он протиснулся в щель между скалами.
- Теперь ты, наверное, понимаешь свое положение на этом корабле. Ты не наблюдатель, ты шпион - латронильва. Латронильва.
Это «латронильва» прозвучало как «шалава». Грохот падающих камней и горькое чувство легкости поглотили меня, оставив лишь одну, короткую мысль: мне дали кличку на запретном языке - полноценное жаргонное прозвище нелицеприятного свойства. В нем звучали колокола Ондолиндалэ. Утулиен аурэ, торонья.
Рассказ о Тридцатилетней войне. Невинный гетеросексуализм для школьников. Фрагмент из середины.
Итак, осенью 1635 года я прибыл в обитель моего старого друга, которая еще издали показалась мне зловещей, как критский лабиринт, а сам себе я начал живо напоминать Тезея: кто знает, не ждет ли меня внутри спившийся Минотавр?
Поместье Лианкура выглядело плохо. Это был старый замок романской постройки, хранящий следы обильного пожара. Толстые стены покрывал слой поблекшей сажи, в единственной башне зияли узкие провалы окон. Я мысленно затосковал. Однако ухоженная растительность перед воротами и сами ворота были не столь плачевны. Я постучал.
Страхи мои тут же рассеялись: ворота открыл расторопный деревенский парень. Внутренний двор был загроможден досками, бочками со строительным раствором, грудами облицовочного камня и прочими радостными знаками грядущего возрождения. Парень вытер руки об штаны и взял мою лошадь под уздцы. «Господин ожидает вас еще со вчера», - стрельнул он по мне глазами.
Лианкур не вышел.
…Он сидел в комнате со сводчатым потолком и писал. Казалось, явись к нему сам Папа – он не поднял бы головы. Только одно движение рукой – жест, призывающий захлопнуть дверь поплотнее: внизу служанки чистили столовое серебро, их голоса звенели так же победно, как и посуда.
Мой друг изменился. Это было очевидно – время меняет всех. Но я ожидал определенных изменений, которым подвержены все, кто уходит от дел и столичного лоска – грузности, раннего облысения, благодушной, морщинистой лени, одним словом, всего того, что составляет наши собственные страхи, мифические в своей основе. Лианкур же изменился в какую-то иную, неожиданную сторону: с его лица совершенно исчезла растительность, отчего оно выглядело жестким, как римская скульптура, шея вытянулась, волосы заметно удлинились, но самое главное – на лице прибавились очки. Эти тонкие стекла в невесомой стальной оправе делали его одновременно хитрым и беззащитным.
- У тебя дурацкий вид, - сказал я, чтобы хоть что-то сказать.
- У тебя дурацкое положение, - ответил он, не отрываясь от бумаги. Это было правдой.
- Идешь по стопам Корнеля? – поинтересовался я, подходя к его столу. Если он согласился принять меня – нечего корчить из себя стряпчего.
- Да уж не по стопам Равальяка, - парировал он. Я расхохотался.
- Грубая лесть, - я повертел в руках песочные часы, стоявшие на его столе, - на короля у меня никогда не поднимется рука. Ни у кого из нас. Ты знаешь.
- Соображения чести, - он перевернул стопку исписанной бумаги и бросил поверх нее перо, - где мои двадцать лет? В коллективную честь верят лишь дети и глупцы.
- Ты прав, - легко согласился я. – Мы не дети. Однако что-то в твоих рассуждениях меня настораживает.
- Да ну? – он поднял на меня ореховые глаза поверх тонких линз. – А мне кажется, они более чем тривиальны.
- Все гонишься за пикантностью? – я поставил часы на столешницу.
- Самое пикантное на свете – правда. – Он снял очки и потер глаза. – Хотя и это рассуждение весьма тривиально. А тривиальному место в столе. – Он выдвинул ящик и сунул туда стопку бумаги. Перо упало на пол, Лианкур ткнул его носком сапога подальше с видного места.
- Неужели мой старый друг пишет правдивые мемуары? – только и мог предположить я, указав на задвинутый ящик.
Лианкур засмеялся. У него был все тот же мальчишеский смех, источником которого в равной мере может служить довольство или отчаянье. Хороший смех. Смех старого солдата.
Он встал.
- Пойдем, выпьем за встречу, - сказал Лианкур, направляясь в соседнюю келью, где горел камин.
- Да, мой лейтенант, - ответил я, следуя за ним. – Тряхнем стариной.
Соседняя келья напоминала склад контрабандистов. Старая мебель, одежда, безделушки, оружие, дорожные сундуки были свалены бесформенной кучей, расползшейся по трем четвертям пространства.
- Остатки крушения, - философски развел руками Лианкур. – Где же оно? Где мой трофей?.. – он пошарил в углу, между камином и грудой сундуков, потом чертыхнулся, сунул руку в кучу дорогого мятого тряпья, откуда полетели пороховница, пистолет, женская туфля и увеличительная труба, весьма похожая по форме на бутылку. Потом встал, сощурился и, повернувшись на каблуках, командным шагом пересек комнату. В дальнем углу ему повезло: он вернулся с бутылкой божанси 25 года – тем самым, какое мы с большим азартом пили под Ла-Рошелью.
Я пожал ему руку – за это вино, за солдатский смех, за то, что он избавил меня от расспросов.
…Вечером мы сидели все в той же келье, горел камин, божанси плавно сменилось на более крепкие напитки. Лианкур лениво выпытывал у меня последние парижские сплетни. Резвость его быстро иссякла, он лишь неопределенно махнул рукой на груду тряпья, сказав – устраивайся как знаешь, я погорелец, как видишь; ночевать негде, поскольку ты как человек чести не станешь делить комнату со слугами. А я человек ночной, - добавил он, почесав кончик носа, - займусь-ка записями.
- Ты думаешь возвращаться в столицу? – спросил я.
- Разумеется, - ответил Лианкур, наливая. – Не знаю, правда, пойду ли я снова на службу… Она меня чертовски утомила.
- А мне кажется, ты здесь скучаешь.
- Отнюдь, отнюдь… Я, как ты можешь догадаться, открыл у себя склонность к писательству. А писательству пристала тишина.
- Надеюсь прочесть.
Лианкур засмеялся.
- Все это тщета, любезный друг, - произнес он. – Старое тряпье. В душе писателей нет ничего, кроме старого тряпья. Его разносили еще древние…
- Чем же ты занимаешься на самом деле?
- Раскладываю тряпье по полкам… Очень дисциплинирует.
- Однако твое настоящее тряпье валяется тут без намека на обиход. Дисциплина ни к черту.
- Это тактический маневр. Оно будит во мне воспоминания… Вот, например, эта замечательная подзорная труба. Это трофей с Рэ. В нее я наблюдал плюмаж г-на Бассомпьера, когда тому сбили шляпу на позициях… Или эта превосходная пороховница. Она прошла со мной огонь и воду, и в последней пришла в негодность. Или эта великолепная дамская туфля. Туфля из-под Ла-Рошели… О ней можно было бы написать целый роман.
- Туфля из-под Ла-Рошели? Но чья же, любезный друг?
- О!
- Боже мой, только не говори мне, что пока мы копались в траншеях, ты проводил время с мамзелью.
- Мы все проводили с ней время.
- Лианкур, ты бредишь или пьян. Я лично проводил время с моей кулевриной.
- Неправда. Вот что значит тряпье, не разложенное должным образом по полкам!
- Единственной женщиной, которая приезжала на позиции, была драгоценная супруга маршала д’Анкра. Она… постой… Ты хочешь сказать?..
- Именно, любезный друг. Я, видишь ли, любил эту женщину. Я готов был принести ей Ла-Рошель на золотом подносе, если б она ей зачем-либо понадобилась – ей, а не ее уважаемому супругу, – и совершить ради нее много глупостей…
…Сердце мое выдало канонаду. Потому что я понял, о чем он говорит – я вспомнил Мирей д’Анкр, записную кокетку и прециозницу, блиставшую в дамских салонах, одну из тех, вокруг кого всегда вилась толпа очарованных кавалеров. О ужас, я был одним из них. Как прекрасно рассуждать о греческих богах и полном отсутствии богов теперь, когда твое колено обвивает дамская ножка! Прекрасно искать дриад в ночных парках. Награда всегда была ощутимой… А потом – война, пиф-паф, прощай, прелестница, нас ждет осада Трои…
