Девять шагов - 11

[expellearmus002]

* * *

Нетрудно догадаться, что на берег меня никто не проводил. Потому что едва вернулся Морфион, и едва мы отпили по глотку вина, языки наши развязались - и ничто было не в силах их остановить. Даже голова, протухающая в трюме.

Пока мой новый товарищ отсутствовал, я обследовал капитанскую каюту. В ней не было атласных тюфяков и позолоты, но в ней была масса невероятных вещей. Блестящие измерительные приборы, тисненые на кожах карты восточного побережья, металлический панцирь, сплетенный из колец и пластин, и каждая пластина была покрыта травленым узором, и сияла как луна. Локтевой черненый щит, украшенный звездами. Черный флаг с белым древом в середине - знамя королей - к которому были приколоты желтые цветы. Цветы имели восковые лепестки и пахли медом, горечью и еще чем-то, от чего у меня сжалось горло. Я сел за стол, переводя дыхание. Знаки дальних странствий, знаки неведомых земель, неведомых народов, следы иного присутствия.

На столе лежала кипа бумаг, в основном покрытых цифрами. Из-под них выглядывал край свернутого в рулон пергамента.

…Это был гром среди ясного неба. На черной поверхности были две надписи. Одна читалась как «Амбарканта» и не значила ничего. Вторая вообще не читалась - но это была вязь тех самых знаков, которые мать Калиондо считала орнаментами для вышивания.

* * *

Когда Морфион зашел, я ползал по строкам, проклиная свой страх чужой речи и полное ее незнание. Надо было просить Калиондо научить меня. Умолить. Заставить. Весь свиток был написан ИХ языком.
- Что это у тебя с лицом? - спросил Морфион, взяв бутылку. - Режет глаза?
Он не вложил в свои слова иронии, но в моих ушах они прозвучали откровением. Мои глаза слезились, потому что их резал этой текст.
- Это старшая речь. - Констатировал я.
- Читаешь? - он вскрыл бутыль своим кривым ножом.
- Нет.
- Видел такие книги?
- Одну.
- Эта вторая, - он невесело рассмеялся и отпил из горлышка. - Ставлю этот корабль тому, кто найдет третью.
- Что здесь написано?
- Это история устройства мира. Версия нимерим. Вначале создатель сотворил духов, потом духи сотворили землю, потом была война, и один из духов пал. Потом проснулись нимерим. И написали эту книгу. Пей вино, Гвендокар.
- Прочитай вот это, - я взял бутыль и указал на абзац, расположенный под рисунком - рисунком плоской земли в виде палубы огромного корабля.
- Я плохо читаю руны, - развел руками Морфион.
- А кто читает? Твой отец?
- Чего только не делает мой отец…
- Но хоть сколько-нибудь ты можешь прочесть?
- Ты будешь разочарован, - Морфион отпил вина, шумно поставил бутылку на стол, развернул свиток и вперился в него: - Амбарканта. Очертания мира. Илюрамбар… Так. Сейчас я переведу… Мировые стены… ограждают весь мир. Как сталь, как стекло и лед эти стены. Детям Земли не дано даже видеть… нет, представить… насколько они северны… холодны. Тверды и прозрачны. И нельзя их ни увидеть, ни пройти, иначе как через Дверь Ночи. Да…
Он вытер лоб тыльной стороной ладони. Я сидел, как завороженный.
- Так, - прокрутил свиток Морфион. - Что бы еще тут почитать? Вот! Описание западного предела. Венец мифологии, так сказать… - Морфион кашлянул. - В Валиноре день проходит иначе чем в срединных землях… Так, сейчас я переведу… Валинор - земля валар, то есть Богов. Некоторые низшие расы считают, что это у нас. Значит, день тут проходит иначе, чем у них… Так… Ибо на земле Богов самое светлое время - вечер. Тогда Ариен… Солнечная Дева опускается и отдыхает недолгое время в Амане… в Благословенном Краю, лежа на груди Вайя… Что за белиберда? Ну ладно… И когда оно… она погружается в Вайя, он… это Вайя или Солнце имеется в виду?… написано - он. Ладно. Этот некто становится жарче и вспыхивает розовым светом, надолго озаряя страну. Но с ее движением к Востоку сияние это меркнет, и земля бессмертных остается освещена лишь звездами. И тогда Боги сильнее всего оплакивают Лаурелин. Золотую песню. Зачем они оплакивают эту песню?… Ну ладно. На заре же тьма глубока, и тени гор бессмертного края тяжело ложатся на обитель Богов. Точно, точно, - поднял палец Морфион, - как у нас. Верней, у вас, в Арандоре… Но лунный пастух не задерживается в том краю и быстро проходит над ним… чтоб погрузиться в Бездну Ильмен. В бездну Ильмен. Что за белиберда?.. Ибо он преследует Деву Солнца и изредка ему удается настичь ее… Тогда пламя Солнца охватывает его, и чернеет его лик. Амбарканта! - театральным жестом Морфион свернул свиток.
- Абракадабра, - подтвердил я. - Но это очень красиво. Лунный пастух. Дверь Ночи. Ты понимаешь, о чем это?
- Нет. Это поэзия. Дева Солнца. Стены мира. Спит полуденная лира. В эту полночь Сумрак Черный сбросил цепи золочены… - Он засмеялся.
- Это писали Старшие своей рукой? - указал я на свиток.
- Это язык нимерим. Кто это написал и придумал, я не знаю.
Морфион, как всякий честный исследователь, ценил только факты. Его логика была порой убийственна. Иллюзия развеивалась, почти став реальностью. Как относился к ней Морфион, чередующий назидания с насмешкой, я не мог определить.
- Что ты знаешь про нимерим, кроме их языка? - спросил я.
- Нимерим существуют.
- Серьезно.
- Тебе это важно? - Морфион приблизил лицо, словно хотел рассмотреть, что у меня внутри. Это лицо показалось мне острым, как бритва. В нем и впрямь было что-то ястребиное.
- Эглер, - сказал я. - Не шути со мной. Если ты блефуешь, тебе лучше об этом сказать. То, что для вас игра - для меня смысл жизни.
- Нимерим - смысл твоей жизни? - потемнел глазами Морфион, и еще больше заострился лицом.
- Да.
- Какой в них смысл? Прости, но я должен знать, что ты ответишь.
- Свет, - сказал я. - Свет мира. Их красота - это Лик создателя. Его любовь, обращенная к людям. Ко мне. Кто не видит их красоты - ничего об этой любви не знает. Живет вне ее. Во тьме. Я живу во тьме. И хочу выйти на свет.
…С каждый моим словом Морфион бледнел. Его глаза утратили пристальность, и теперь в них появилось то, что можно назвать состраданием.
- Ты болен, - сказал он. - Все, что нужно человеку, чтобы не пребывать во тьме, создатель дал ему в его собственном бытии. Землю для созидания. Море для путешествия. Женщин для созерцания красоты. Нашу к ним любовь, в которой проявляется Лик создателя. Другого Человека для познания тайн бытия. Смерть для возвращения домой.
- Я знаю это, - тихо ответил я. - Знаю. Но это знание оставляет мое сердце сухим.
- Ты просто никого не любишь, - констатировал Морфион, и в его взгляде сверкнула жалость. - Поэтому твое сердце сохнет. Это действительно пребывание во тьме. Хорошо, что ты хотя бы это осознаешь…
…Я был благодарен ему за откровенность, но тут во мне назрел протест. Словно он лишал меня самой возможности быть не хуже прочих, словно мое сердце было с ущербом.
- Я люблю Старших, - со смехом сказал я. - Они - мое «стремление к иному». Алчба чужбины, как говорит о том известная поэма. Разве не таков путь человека? Правильная и прекрасная жизнь, которую ты описал - для тех, кто исполнен… полноты. Кто сам ее источник. Это жизнь Старшего. Обвинять меня в неудовлетворенности своим уделом - несправедливо.
- Постой, - протянул руку Морфион, - послушай себя. Разве я обвинил тебя хоть в чем-то?
…Я не знал, что ответить. Но чувствовал, что мое лицо окаменело.
- Ты избрал нимерим, потому что они совершенны? - спросил Морфион. - Потому что они всегда справедливы?
- Может быть, - процедил я. В обращенных ко мне словах была правота, и только гордость - источник моего несчастья - сопротивлялась ей. Я знал, что ищу недостижимого совершенства, потому что ничто вокруг себя не считаю таковым. Мои запросы слишком велики. Они всегда кончаются разочарованием. Гордыня. Проклятая гордыня.
- Хотя нимерим и существуют, - тихо сказал Морфион, отвернувшись к стене, у которой красовался блестящий панцирь, - им не дано ответить на любовь человека так… как хотелось бы человеку. Союзы с нимерим невозможны. Их женщины бессмертны и ведомы иным путем. Они должны уподобиться нам, или мы должны уподобиться им, чтобы любовь стала обоюдной. Наш удел - либо восхищаться ими без надежды, либо оставить всякую мысль о них, и искать опору в самих себе. По отношению к человеку нимерим всегда несправедливы.
…Воцарилась тишина. Я отпил глоток вина - оно разлилось во мне тысячью вкусовых оттенков. И каждый горчил.
- Однако… - начал я. - Говорят, нимерим учили людей. Говорят, мир без Старших для людей будет пуст.
- Они нас не понимают, - сказал Морфион. - Примерно как мы с тобой не можем понять друг друга, только гораздо… фатальнее. Доспехи Судьбы не имеют щелей.
- А как же сказки? - усмехнулся я через лицевую броню. - Дочь короля Старших полюбила человека и вышла за него замуж…
- Она приняла смертный удел. Их союз был краток и стоял на крови.
- Я слышал другое.
- Есть много версий этой истории. Но там всегда погибает королевство вместе со своим королем - отцом принцессы. В этом всегда виновато предательство, алчность и гордыня. И всегда воин с золотыми волосами отдает свою жизнь за этот союз. Князь нимерим умирает за человека. Кровь этой пары якобы течет в жилах наших королей.
- Якобы. Ты не уверен?
- Я не знаю, как вообще относиться к этой истории. Я уже говорил тебе, что считаю нимерим особым родом людей? Это люди, способные провидеть и предсказывать будущее. Люди, достигшие бессмертия. Так вот - я считаю, что это не история о прошлом, а некое предсказание о будущем. Эта история еще только случится.
- С кем? С нимерим?
…Морфион посмотрел мимо меня - и я все понял. Эта история случится с нами. Готов поклясться, я понял это сам, словно на миг обрел орлиное зрение.
- Какое королевство падет? - выдавил я.
- Нуменор.

* * *

…Через минуту морок рассеялся. В нем не было никакой логики и ни тени правдоподобия. Только мое богатое воображение. Уже игравшее со мной подобные шутки. Кем бы ни были нимерим на самом деле, они были в прошлом, они написали свои книги и погубили свои королевства. Свои, а не наше.
Тем не менее, сердце мое бешено колотилось. Чтобы смирить его - я принужденно засмеялся.
- Вы сумасшедшие, - повторил я общепринятое мнение в лицо Морфиону.
- Думай как угодно, - Морфион взял сухую рыбину и стукнул ей о край стола. - Есть у нас два хороших слова для инакомыслящих. Безумец и изменник. И я, в общем-то, счастлив, что используешь только первое.
- А есть… - я осекся. Мысли мои разлетались, скрещивались и неслись сразу по нескольким путям. И оттуда пикировали на добычу. Разумеется. Должны быть и были те, кто считал таких, как Эглер, изменниками. Меня, упорного и глупого, предупреждал еще Калиондо. Но это было так давно и так далеко, что забылось. Калиондо говорил глупости про запрет и про Королевский Дом, и все эти глупости в моих глазах были детской шуткой. Осталось лишь ощущение тайны. Той тайны, которая связывает людей сильнее, чем узы крови.
Разумеется. Есть тайна, что сильнее уз крови. И есть клятвы, хранящие ее. И есть те, кто считает обладателей тайны изменниками. Иначе отчего тут - на корабле - такая таинственность? Отчего мир вокруг меня словно в заговоре?
Я болен, - напомнил я себе. Я болен фамильной гордыней моего рода, которой не хватает лишь подозрительности. Но подозрительность была сильней меня.
- Морфион, - сказал я. - Эглер. Вы носите клички, чтобы не раскрывать своих имен, боясь доноса, или вы носите их, чтобы опознавать таких же, как вы?
Морфион, откручивавший рыбине плавники, замер.
- Мы носим клички, потому что нам нравится жаргон, и мы хотим отличаться от прочих, - с вызовом произнес он. Вызову я не поверил.
- От каких прочих? От таких, как я?
Морфион положил рыбу. Его профиль, повернутый к блестящему панцирю, стал неподвижным.
Молчание было таким полным, что я слышал его дыхание. И свое, скованное кадыком. Я слышал шаги на верхней палубе, хлопки канатов, скрип снастей, плеск воды о корму, хрип галерников на нижней палубе, скрежет их скоб и цепей - наверняка не золотых, - шелест бриза в парусах, гул далекой гавани, шорох травы за ее холмами и дрожь земли, которая обрушится на мою голову, если я не получу ответа.
- Что вы за люди, Морфион, если вас так страшит любой чужак? Что я сделал тебе, Морфион, что тебе было проще тут выставить и себя и меня в диком виде, чем назвать мое имя?
- Твое имя, - не шевелясь, ответил Морфион. - Опасным является твое имя.
- Что в нем такого опасного? То, что оно происходит из Арандора?
- Твой отец служит королю Ар-Гимильзору.
- А вы?
- Мы служим князьям Андуниэ.
- Разве король и князья в ссоре? Мой отец - друг лорда Адуназира. Он будет послом князя Нимразора перед наследником короля принцем Инзиладуном, потому что они… - Я осекся, поняв, что проговорился. Почти. К ужасу своему я понял, что намерен полностью проговориться, чтобы привести несомненное доказательство всеобщей дружбы и единения - грядущий брак.
Однако Морфион не обратил внимания на мой невысказанный довод.
- Как звучит имя твоего отца? - спросил он вместо поощрения моей откровенности.
- Арагвендор Амбатур, - отчеканил я.
- Арагве-ендор. Амба-атур. - Нараспев произнес Морфион. - Тебе не кажется, что это не то же самое, что Замрукин, Инзилабар или Гимилзагар?
- Кажется. Это другое имя.
- Ты знаешь, что оно значит?
- Не все имена что-то значат.
- Но что значит Гимилзагар, ты знаешь?
- Разумеется, «Звездный меч», гимил загар.
- А мое?
- Эглерофел Майтосадор? Не знаю.
- Друг мой, имена, которые ничего для тебя не значат, значат весьма много на языке нимерим. На том языке, который король Ар-Гимильзор сиятельной властью запретил к употреблению. И который с тех пор считается неприличным жаргоном. На нем же мы берем себе прозвища.
Я открыл рот. Закрыл его. И понял, что не хочу больше никаких подробностей. Я знал. С самого детства.
- Теперь я хочу спросить тебя, - продолжил Морфион. - Отчего твой отец носит имя на запрещенном языке нимерим? Отчего он не перевел его, как сделали все остальные, демонстрируя лояльность? Очевидно, он такой же, как мы, он тоже любит этот язык, хранит его, презирает запрет и противится королю. Но разве он противится королю? Разве он переступил запрет и рассказал тебе то, что сейчас говорю я? Разве он читает руны? Разве ты читаешь их?
- Ты хочешь сказать, что… Что?
- Только не бросайся на меня и не желай мне скорейшей смерти… Видишь ли, с определенной точки зрения твой отец как бы так точнее выразиться в некотором роде предатель.

* * *

Я вскочил. Морфион тоже. Мы стояли напротив в опасной близости друг от друга и смотрели в пол. Еще можно было сказать: «Я ничего не обещал и сейчас разобью тебе нос». Можно было разбить Морфиону лицо и смотреть, как он будет смеяться. Можно было уйти. Нужно было уйти.

Но я не мог. Потому что меж лопатками что-то треснуло, и с моих плеч стали падать огромные куски тверди, которые, как оказалось, все эти годы нарастали там, уподобив меня каменному великану. Каменному великану, который никогда не протиснется в щель между скалами, который почти слеп и ничего не видит. Таким сделал его властелин страха и льда. Из камня своего сердца он создал себе сына, но тот вырос в огромную глыбу, могущую только крошить руками камни. И завидовать живым.

Бесстрашный Морфион был живым, поэтому он протиснулся в щель между скалами:
- Теперь ты, наверное, понимаешь свое положение на этом корабле. Ты не наблюдатель, ты шпион - латронильва. Латронильва.
Это «латронильва» прозвучало как «шалава». Грохот падающих камней и горькое чувство легкости поглотили меня, оставив лишь одну, короткую мысль: мне дали кличку на запретном языке - полноценное жаргонное прозвище нелицеприятного свойства. В нем звучали колокола Ондолиндалэ. Утулиен аурэ, торонья.
- Утулиен аурэ, торонья, - сказал я.
- Аурэ интулува, - ответил Морфион. - Надеюсь, ты понимаешь, что говоришь.
- Не понимаю, - мотал я головой, оглохнув от каменной осыпи. - Я не понимаю своего имени… Не знаю его… Что значит мое имя?..
- Гвендокар, Связанный Обязательством. - Он взял меня за плечи. - Имя твоего отца еще более говорящее, Арагвендор, королевский обет. Имя направляет человека. Но сильнее всего имя твоего рода. Это древнейший род. Амбатур, властелин судьбы.
Я вцепился в плечи Морфиона, словно проверяя его слова на прочность. Я вцепился в них, потому что пол заходил у меня под ногами - и тут в дверь каюты раздался аккуратный стук.
- Я не один, - хрипло крикнул Морфион, но было поздно. Дверь раскрылась, и на пороге возник давешний загурзан.
- Анузирин, - сказал он, не шевельнув бровью. Я отлетел от Морфиона. Загурзан поднял руку:
- Эглер, твой отец на корабле.

Продолжение следует